О ПроектеАпологетикаНовый ЗаветЛитургияПроповедьГалереиМузыкальная коллекцияКонтакты

Алфавитный указатель:

АБВГ
ДЕЖЗ
ИКЛМ
НОПР
СТУФ
ХЦЧШ
ЩЭЮЯ


Все имена на сайте

Все имена на сайте

АВЕРИНЦЕВ Сергей Сергеевич
АДАМОВИЧ Георгий Викторович
АРАБОВ Юрий Николаевич
АРХАНГЕЛЬСКИЙ Александр Николаевич
АСТАФЬЕВ Виктор Петрович
АХМАТОВА Анна Андреевна
АХМАДУЛИНА Белла Ахатовна
АДЕЛЬГЕЙМ Павел Анатольевич (протоиерей)
АНТОНИЙ [Андрей Борисович Блум] (митрополит)
АЛЕШКОВСКИЙ Петр Маркович
АЛЛЕГРИ Грегорио
АЛЬБИНОНИ Томазо
АЛЬФОНС X Мудрый
АМВРОСИЙ Медиоланский
АФОНИНА Сайда Мунировна
АРОНЗОН Леонид Львович
АМИРЭДЖИБИ Чабуа Ираклиевич
АРТЕМЬЕВ Эдуард Николаевич
АЛДАШИН Михаил Владимирович
АНДЕРСЕН Ларисса Николаевна
АНДЕРСЕН Ханс Кристиан
АЛЛЕНОВА Ольга
АНФИЛОВ Глеб Иосафович
АПУХТИН Алексей Николаевич
АФАНАСЬЕВ Леонид Николаевич
АКСАКОВ Иван Сергеевич
АНУФРИЕВА Наталия Даниловна
АРЦЫБУШЕВ Алексей Петрович
АНСИМОВ Георгий Павлович
АДРИАНА (монахиня) [Наталия Владимировна Малышева]
АЛЬШАНСКАЯ Елена Леонидовна
АРХАНГЕЛЬСКАЯ Анна Валерьевна
АЛЕКСЕЕВ Анатолий Алексеевич
АРКАДЬЕВ Михаил Александрович
АЛЕКСАНДРОВ Кирилл Михайлович
АРБЕНИНА Диана Сергеевна
АРШАКЯН Лев (иерей)
АБЕЛЬ Карл Фридрих
АЛФЁРОВА Ксения Александровна
БАЛЬМОНТ Константин Дмитриевич
БУНИН Иван Алексеевич
БЕХТЕЕВ Сергей Сергеевич
БИТОВ Андрей Георгиевич
БОНДАРЧУК Алёна Сергеевна
БОРОДИН Леонид Иванович
БУЛГАКОВ Михаил Афанасьевич
БУТУСОВ Вячеслав Геннадьевич
БОНХЁФФЕР Дитрих
БЕРЕСТОВ Валентин Дмитриевич
БРУКНЕР Антон
БРАМС Иоганнес
БРУХ Макс
БЕЛОВ Алексей
БЕРДЯЕВ Николай Александрович
БЕРЕЗИН Владимир Александрович
БЕРНАНОС Жорж
БЕРОЕВ Егор Вадимович
БРЭГГ Уильям Генри
БУНДУР Олег Семёнович
БАЛАКИРЕВ Милий Алексеевич
БАХ Иоганн Себастьян
БЕТХОВЕН Людвиг ван
БОРОДИН Александр Порфирьевич
БАТАЛОВ Алексей Владимирович
БЕНЕВИЧ Григорий Исаакович
БИЗЕ Жорж
БРЕГВАДЗЕ Нани Георгиевна
БУЗНИК Михаил Христофорович
БОРИСОВ Александр Ильич (священник)
БЛОХ Карл
БУЛГАКОВ Артем
БЕГЛОВ Алексей Львович
БЕХТЕРЕВА Наталья Петровна
БЕРЯЗЕВ Владимир Алексееич
БУОНИНСЕНЬЯ Дуччо ди
БРОДСКИЙ Иосиф Александрович
БАКУЛИН Мирослав Юрьевич
БАСИНСКИЙ Павел Валерьевич
БУКСТЕХУДЕ Дитрих
БУЛГАКОВ Сергий Николаевич (священник)
БАТИЩЕВА Янина Генриховна
БИБЕР Генрих
БАРКЛИ Уильям
БЕРХИН Владимир
БОРИСОВ Николай Сергеевич
БУЛЫГИН Павел Петрович
БОРОВИКОВСКИЙ Александр Львович
БЫКОВ Дмитрий Львович
БАЛАЯН Елена Владимировна
БИККУЛОВА Алёна Алексеевна
БЕЛАНОВСКИЙ Юрий Сергеевич
БУРОВ Алексей Владимирович
БАХРЕВСКИЙ Владислав Анатольевич
БАШУТИН Борис Валерьевич
БЕРЕЗОВА Юлия
БАБЕНКО Алёна Олеговна
БУЦКО Юрий Маркович
БОЛДЫШЕВА Ирина Валентиновна
БАК Дмитрий Петрович
БЕЛЛ Роб
БИБИХИН Владимир Вениаминович
БАРТ Карл
БУДЯШЕК Ян
БАЙТОВ Николай Владимирович
БАТОВ Олег Анатольевич (протоиерей)
БЕНИНГ Симон
БАЛТРУШАЙТИС Юргис Казимирович
БЕЛЬСКИЙ Станислав
БЕЛОХВОСТОВА Юлия
БЕЖИН Леонид Евгеньевич
БИРЮКОВА Марина
БОЕВ Пётр Анатольевич (иерей)
БЫКОВ Василь Владимирович
ВАРЛАМОВ Алексей Николаевич
ВАСИЛЬЕВА Екатерина Сергеевна
ВОЛОШИН Максимилиан Александрович
ВЯЗЕМСКИЙ Юрий Павлович
ВАРЛЕЙ Наталья Владимировна
ВИВАЛЬДИ Антонио
ВО Ивлин
ВОРОПАЕВ Владимир Алексеевич
ВИСКОВ Антон Олегович
ВОЗНЕСЕНСКАЯ Юлия Николаевна
ВИШНЕВСКАЯ Галина Павловна
ВИЛЕНСКИЙ Семен Самуилович
ВАСИЛИЙ (епископ) [Владимир Михайлович Родзянко]
ВОЛКОВ Павел Владимирович
ВЕЙЛЬ Симона
ВОДОЛАЗКИН Евгений Германович
ВОЛОДИХИН Дмитрий Михайлович
ВЕЛИЧАНСКИЙ Александр Леонидович
ВОЛЧКОВ Сергей Валерьевич
ВАРСОНОФИЙ (архимандрит) [Павел Иванович Плиханков]
ВЕРТИНСКАЯ Анастасия Александровна
ВДОВИЧЕНКОВ Владимир Владимирович
ВАССА [Ларина] (инокиня)
ВИНОГРАДОВ Леонид
ВАСИН Вячеслав Георгиевич
ВАРАЕВ Максим Владимирович (священник)
ВИТАЛИ Джованни Баттиста
ВУЙЧИЧ Ник
ВОСКРЕСЕНСКИЙ Семен Николаевич
ВЕЛИКАНОВ Павел Иванович (протоиерей)
ВАСИЛЮК Фёдор Ефимович
ВИКТОРИЯ Томас Луис
ВАЙГЕЛЬ Валентин
ВАНЬЕ Жан
ВЛАДИМИРСКИЙ Леонид Викторович
ВЫРЫПАЕВ Иван Александрович
ВОЛФ Мирослав
ГОЛЕНИЩЕВ-КУТУЗОВ Арсений Аркадьевич
ГАЛАКТИОНОВА Вера Григорьевна
ГАЛИЧ Александр Аркадьевич
ГАЛКИН Борис Сергеевич
ГЕЙЗЕНБЕРГ Вернер
ГЕТМАНОВ Роман Николаевич
ГИППИУС Зинаида Николаевна
ГОБЗЕВА Ольга Фроловна [монахиня Ольга]
ГОГОЛЬ Николай Васильевич
ГРАНИН Даниил Александрович
ГУМИЛЁВ Николай Степанович
ГУСЬКОВ Алексей Геннадьевич
ГУРЦКАЯ Диана Гудаевна
ГАЛЬЦЕВА Рената Александровна
ГОРОДОВА Мария Александровна
ГАЛЬ Юрий Владимирович
ГЛИНКА Михаил Иванович
ГРАДОВА Екатерина Георгиевна
ГАЙДН Йозеф
ГЕНДЕЛЬ Георг Фридрих
ГЕРМАН Расслабленный
ГРИГ Эдвард
ГОРБОВСКИЙ Глеб Яковлевич
ГАЛУППИ Бальдассаре
ГЛЮК Кристоф
ГУРЕЦКИЙ Хенрик Миколай
ГУМАНОВА Ольга
ГЕРМАН Анна
ГРИЛИХЕС Леонид (священник)
ГРААФ Фредерика(Мария) де
ГОРДИН Яков Аркадьевич
ГЛИНКА Елизавета Петровна (Доктор Лиза)
ГУРБОЛИКОВ Владимир Александрович
ГРИЦ Илья Яковлевич
ГРЫМОВ Юрий Вячеславович
ГОРИЧЕВА Татьяна Михайловна
ГВАРДИНИ Романо
ГУБАЙДУЛИНА София Асгатовна
ГОЛЬДШТЕЙН Дмитрий Витальевич
ГОРЮШКИН-СОРОКОПУДОВ Иван Силыч
ГРЕЧКО Георгий Михайлович
ГРИМБЛИТ Татьяна Николаевна
ГОРБАНЕВСКАЯ Наталья Евгеньевна
ГРИБ Андрей Анатольевич
ГОЛОВКОВА Лидия Алексеевна
ГАСЛОВ Игорь Владимирович
ГОДИНЕР Анна Вацлавовна
ГЕРЦЫК Аделаида Казимировна
ГНЕЗДИЛОВ Андрей Владимирович
ГУТНЕР Григорий Борисович
ГАРКАВИ Дмитрий Валентинович
ГОРОДЕЦКАЯ Надежда Даниловна
ГУПАЛО Георгий Михайлович
ГЕ Николай Николаевич
ГАЛИК Либор Серафим (священник)
ГЕЗАЛОВ Александр Самедович
ГЕНИСАРЕТСКИЙ Олег Игоревич
ГЕОРГИЙ [Жорж Ходр] (митрополит)
ГИППЕНРЕЙТЕР Юлия Борисовна
ГРЕБЕНЩИКОВ Борис Борисович
ГРАММАТИКОВ Владимир Александрович
ГУЛЯЕВ Георгий Анатольевич (протоиерей)
ГУМЕРОВА Анна Леонидовна
ГОРОДНИЦКИЙ Александр Моисеевич
ГИОРГОБИАНИ Давид
ГОЛЬЦМАН Ян Янович
ГАНДЛЕВСКИЙ Сергей Маркович
ГЕНИЕВА Екатерина Юрьевна
ГЛУХОВСКИЙ Дмитрий Алексеевич
ГРУНИН Юрий Васильевич
ДЮЖЕВ Дмитрий Петрович
ДОРЕ Гюстав
ДЕМЕНТЬЕВ Андрей Дмитриевич
ДЕСНИЦКИЙ Андрей Сергеевич
ДОВЛАТОВ Сергей Донатович
ДОСТОЕВСКИЙ Фёдор Михайлович
ДРУЦЭ Ион
ДИКИНСОН Эмили
ДЕБЮССИ Клод
ДВОРЖАК Антонин
ДАРГОМЫЖСКИЙ Александр Сергеевич
ДОНН Джон
ДВОРКИН Александр Леонидович
ДУНАЕВ Михаил Михайлович
ДАНИЛОВА Анна Александровна
ДЖОТТО ди Бондоне
ДИОДОРОВ Борис Аркадьевич
ДЬЯЧКОВ Александр Андреевич
ДЖЕССЕН Джианна
ДЖАБРАИЛОВА Мадлен Расмиевна
ДРОЗДОВ Николай Николаевич
ДАНИЛОВ Дмитрий Алексеевич
ДИМИТРИЙ (иеромонах) [Михаил Сергеевич Першин]
ДИККЕНС Чарльз
ДОРОНИНА Татьяна Васильевна
ДЕНИСОВ Эдисон Васильевич
ДАНИЛОВ Анатолий Евгеньевич
ДАНИЛОВА Юлия
ДОРМАН Елена Юрьевна
ДРАГУНСКИЙ Денис Викторович
ДУДЧЕНКО Андрей (протоиерей)
ДЕГЕН Ион Лазаревич
ЕСАУЛОВ Иван Андреевич
ЕМЕЛЬЯНЕНКО Федор Владимирович
ЕЛЬЧАНИНОВ Александр Викторович (священник)
ЕГЕРШТЕТТЕР Франц
ЖИРМУНСКАЯ Тамара Александровна
ЖУКОВСКИЙ Василий Андреевич
ЖИДКОВ Юрий Борисович
ЖУРИНСКАЯ Марина Андреевна
ЖИЛЬСОН Этьен Анри
ЖИЛЛЕ Лев (архимандрит)
ЖИВОВ Виктор Маркович
ЖАДОВСКАЯ Юлия Валериановна
ЖИГУЛИН Анатолий Владимирович
ЖЕЛЯБИН-НЕЖИНСКИЙ Олег
ЖИРАР Рене
ЗАЛОТУХА Валерий Александрович
ЗОЛОТУССКИЙ Игорь Петрович
ЗУБОВ Андрей Борисович
ЗАНУССИ Кшиштоф
ЗВЯГИНЦЕВ Андрей Петрович
ЗАХАРОВ Марк Анатольевич
ЗОРИН Александр Иванович
ЗАХАРЧЕНКО Виктор Гаврилович
ЗЕЛИНСКАЯ Елена Константиновна
ЗАБОЛОЦКИЙ Николай Алексеевич
ЗОЛОТОВ Андрей
ЗОЛОТОВ Андрей Андреевич
ЗАБЕЖИНСКИЙ Илья Аронович
ЗАЙЦЕВ Андрей
ЗОЛОТУХИН Денис Валерьевич (священник)
ЗАЙЦЕВА Татьяна
ЗОЛЛИ Исраэль
ЗЕЛИНСКИЙ Владимир Корнелиевич (протоиерей)
ЗОБИН Григорий Соломонович
ИВАНОВ Вячеслав Иванович
ИСКАНДЕР Фазиль Абдулович
ИВАНОВ Георгий Владимирович
ИЛЬИН Владимир Адольфович
ИГНАТОВА Елена Алексеевна
ИЛАРИОН (митрополит) [Григорий Валериевич Алфеев]
ИАННУАРИЙ (архимандрит) [Дмитрий Яковлевич Ивлев]
ИЛЬЯШЕНКО Александр Сергеевич (священник)
ИЛЬИН Иван Александрович
ИЛЬКАЕВ Радий Иванович
ИВАНОВ Вячеслав Всеволодович
КОНАЧЕВА Светлана Александровна
КАБАКОВ Александр Абрамович
КАБЫШ Инна Александровна
КАРАХАН Лев Маратович
КИБИРОВ Тимур Юрьевич
КИНЧЕВ Константин Евгеньевич
КОЗЛОВ Иван Иванович
КОЛЛИНЗ Френсис Селлерс
КОНЮХОВ Фёдор Филлипович (диакон)
КОПЕРНИК Николай
КУБЛАНОВСКИЙ Юрий Михайлович
КУРБАТОВ Валентин Яковлевич
КУСТУРИЦА Эмир
КУЧЕРСКАЯ Майя Александровна
КУШНЕР Александр Семенович
КАПЛАН Виталий Маркович
КУРАЕВ Андрей Вячеславович (протодиакон)
КОРМУХИНА Ольга Борисовна
КУХИНКЕ Норберт
КУПЧЕНКО Ирина Петровна
КЛОДЕЛЬ Поль
КОЗЛОВ Максим Евгеньевич (священник)
КАЛИННИКОВ Василий Сергеевич
КОРЕЛЛИ Арканджело
КАРОЛЬСФЕЛЬД Юлиус
КИРИЛЛОВА Ксения
КЕКОВА Светлана Васильевна
КОРЖАВИН Наум Моисеевич
КРЮЧКОВ Павел Михайлович
КРУГЛОВ Сергий Геннадьевич (священник)
КРАВЦОВ Константин Павлович (священник)
КНАЙФЕЛЬ Александр Аронович
КИКТЕНКО Вячеслав Вячеславович
КУРЕНТЗИС Теодор
КЫРЛЕЖЕВ Александр Иванович
КОШЕЛЕВ Николай Андреевич
КЮИ Цезарь Антонович
КОРЧАК Януш
КЛОДТ Евгений Георгиевич
КРАСНИКОВА Ольга Михайловна
КОРОЛЕНКО Псой
КЬЕРКЕГОР Серен
КОВАЛЬДЖИ Владимир
КОВАЛЬДЖИ Кирилл Владимирович
КОРИНФСКИЙ Аполлон Аполлонович
КЮХЕЛЬБЕКЕР Вильгельм Карлович
КОЗЛОВСКИЙ Иван Семёнович
КАРПОВ Сергей Павлович
КАМБУРОВА Елена Антоновна
КРАСИЛЬНИКОВ Сергей Александрович
КОПЕЙКИН Кирилл (протоиерей)
КАЛЕДА Кирилл Глебович (протоиерей)
КРАСНОВА Татьяна Викторовна
КРИВОШЕИНА Ксения Игоревна
КОТОВ Андрей Николаевич
КОРНОУХОВ Александр Давыдович
КЛЮКИНА Ольга Петровна
КАССИЯ
КРАВЕЦ Сергей Леонидович
КАЗАРНОВСКАЯ Любовь Юрьевна
КРАВЕЦКИЙ Александр Геннадьевич
КРИВУЛИН Виктор Борисович
КОСТЮКОВ Леонид Владимирович
КЛЕМАН Оливье
КУКИН Михаил Юрьевич
КОНАНОС Андрей (архимандрит)
КИРИЛЛОВ Игорь Леонидович
КАЛЛИСТ [Тимоти Уэр ] (митрополит)
КРИВОШЕИН Никита Игоревич
КИТНИС Тимофей
КИНДИНОВ Евгений Арсеньевич
КЛИМОВ Дмирий (протоиерей)
КОЗЫРЕВ Алексей Павлович
КУПРИЯНОВ Борис Леонидович (протоиерей)
КОКИН Илья Анатольевич (диакон)
КНЯЗЕВ Евгений Владимирович
КРАПИВИН Владислав Петрович
КЕННЕТ Клаус
КОЛОНИЦКИЙ Борис Иванович
ЛИЕПА Илзе
ЛИПКИН Семён Израилевич
ЛЮБОЕВИЧ Дивна
ЛОПАТКИНА Ульяна Вячеславовна
ЛОШИЦ Юрий Михайлович
ЛЕВИТАНСКИЙ Юрий Давыдович
ЛЕРМОНТОВ Михаил Юрьевич
ЛУНГИН Павел Семенович
ЛЬЮИС Клайв Стейплз
ЛУКЬЯНОВА Ирина Владимировна
ЛИСНЯНСКАЯ Инна Львовна
ЛЕГОЙДА Владимир Романович
ЛЮБИМОВ Илья Петрович
ЛОКАТЕЛЛИ Пьетро
ЛЮБАК Анри де
ЛАЛО Эдуар
ЛЕОНОВ Андрей Евгеньевич
ЛОСЕВА Наталья Геннадьевна
ЛИЕПА Андрис Марисович
ЛЯДОВ Анатолий Константинович
ЛАРШЕ Жан-Клод
ЛОСЕВ Алексей Федорович
ЛИСТ Ференц
ЛЮЛЛИ Жан-Батист
ЛЕГА Виктор Петрович
ЛОБАНОВ Валерий Витальевич
ЛЮБИМОВ Борис Николаевич
ЛЕВШЕНКО Борис Трифонович (священник)
ЛОРГУС Андрей Вадимович (священник)
ЛАССО Орландо
ЛЮБИЧ Кьяра
ЛУЧЕНКО Ксения Валерьевна
ЛЮБШИН Станислав Андреевич
ЛЕОНОВ Евгений Павлович
ЛАВЛЕНЦЕВ Игорь Вячеславович
ЛЮДОГОВСКИЙ Феодор (иерей)
ЛЮБИМОВ Григорий Александрович
ЛАВРОВ Владимир Михайлович
ЛЕОНОВИЧ Владимир Николаевич
ЛОПУШАНСКИЙ Константин Сергеевич
ЛИТВИНОВ Александр Михайлович
ЛУЧКО Клара Степановна
ЛАВДАНСКИЙ Александр Александрович
ЛОБЬЕ де Патрик
ЛАШКОВА Вера Иосифовна
ЛИПОВКИНА Татьяна
ЛОРЕНЦЕТТИ Амброджо
ЛОТТИ Антонио
ЛУКИН Павел Владимирович
ЛАШИН Емилиан Владимирович
МАЙКОВ Апполон Николаевич
МАКДОНАЛЬД Джордж
МАКОВЕЦКИЙ Сергей Васильевич
МАКОВСКИЙ Сергей Константинович
МАКСИМОВ Андрей Маркович
МАМОНОВ Пётр Николаевич
МАНДЕЛЬШТАМ Осип Эмильевич
МИНИН Владимир Николаевич
МИРОНОВ Евгений Витальевич
МОТЫЛЬ Владимир Яковлевич
МУРАВЬЕВА Ирина Вадимовна
МИЛЛИКЕН Роберт Эндрюс
МЮРРЕЙ Джозеф Эдвард
МАРКОНИ Гульельмо
МАТОРИН Владимир Анатольевич
МЕДУШЕВСКИЙ Вячеслав Вячеславович
МОРИАК Франсуа
МАРТЫНОВ Владимир Иванович
МЕНДЕЛЬСОН Феликс
МИРОНОВА Мария Андреевна
МАЛЕР Густав
МУСОРГСКИЙ Модест Петрович
МОЦАРТ Вольфганг Амадей
МАНФРЕДИНИ Франческо Онофрио
МИХАЙЛОВА Марина Валентиновна
МЕНЬ Александр (протоиерей)
МИХАЙЛОВ Александр Николаевич
МЕРЗЛИКИН Андрей Ильич
МАССНЕ Жюль
МАРЧЕЛЛО Алессандро
МАКИН Андрей Сергеевич
МАШО Гийом де
МАХНАЧ Владимир Леонидович
МАШЕГОВ Алексей
МЕРКЕЛЬ Ангела
МЕЛАМЕД Игорь Сунерович
МОНТИ Витторио
МИЛЛЕР Лариса Емельяновна
МОЖЕГОВ Владимир
МАКАРСКИЙ Антон Александрович
МАКАРИЙ (иеромонах) [Марк Симонович Маркиш]
МИТРОФАНОВ Георгий Николаевич (священник)
МОЩЕНКО Владимир Николаевич
МОГУТИН Юрий Николаевич
МИНДАДЗЕ Александр Анатольевич
МЕЛЬНИКОВА Анастасия Рюриковна
МИКИТА Андрей Иштванович
МАТВИЕНКО Игорь Игоревич
МЕЖЕНИНА Лариса Николаевна
МАРИЯ (монахиня) [Елизавета Юрьевна Пиленко]
МИРСКИЙ Георгий Ильич
МАЛАХОВА Лилия
МАРКИНА Надежда Константиновна
МОЛЧАНОВ Владимир Кириллович
МАГГЕРИДЖ Малькольм
МЕЛЛО Альберто
МОРОЗОВ Александр Олегович
МАКНОТОН Джон
МЕЕРСОН Ольга
МЕЕРСОН-АКСЕНОВ Михаил Георгиевич (протоиерей)
МИТРОФАНОВА Алла Сергеевна
МЕНЬШОВА Юлия Владимировна
МАЗЫРИН Александр (иерей)
МУРАВЬЁВ Алексей Владимирович
МАЛЬЦЕВА Надежда Елизаровна
МАГИД Сергей Яковлевич
МАРЕ Марен
МИРОНЕНКО Сергей Владимирович
НАРЕКАЦИ Григор
НЕКРАСОВ Николай Алексеевич
НЕПОМНЯЩИЙ Валентин Семенович
НИКОЛАЕВ Юрий Александрович
НИКОЛАЕВА Олеся Александровна
НЬЮТОН Исаак
НИКОЛАЙ [ Никола Велимирович ] (епископ)
НОРШТЕЙН Юрий Борисович
НЕГАТУРОВ Вадим Витальевич
НЕСТЕРЕНКО Евгений Евгеньевич
НОВИКОВ Денис Геннадьевич
НЕЖДАНОВ Владимир Васильевич (священник)
НЕСТЕРЕНКО Василий Игоревич
НЕКТАРИЙ (игумен) [Родион Сергеевич Морозов]
НАДСОН Семён Яковлевич
НИКИТИН Иван Саввич
НИКОЛАЙ [Николай Хаджиниколау] (митрополит)
НАЗАРОВ Александр Владимирович
НИВА Жорж
НИШНИАНИДЗЕ Шота Георгиевич
НИКУЛИН Николай Николаевич
ОКУДЖАВА Булат Шалвович
ОСИПОВ Алексей Ильич
ОРЕХОВ Дмитрий Сергеевич
ОРЛОВА Василина Александровна
ОСТРОУМОВА Ольга Михайловна
ОЦУП Николай Авдеевич
ОГОРОДНИКОВ Александр Иоильевич
ОБОЛДИНА Инга Петровна
ОХАПКИН Олег Александрович
ОРЕХАНОВ Георгий Леонидович (протоиерей)
ПАНТЕЛЕЕВ Леонид
ПАСКАЛЬ Блез
ПАСТЕР Луи
ПАСТЕРНАК Борис Леонидович
ПИРОГОВ Николай Иванович
ПЛАНК Макс
ПЛЕЩЕЕВ Алексей Николаевич
ПОГУДИН Олег Евгеньевич
ПОЛОНСКИЙ Яков Петрович
ПОЛЯКОВА Надежда Михайловна
ПОЛЯНСКАЯ Екатерина Владимировна
ПРОШКИН Александр Анатольевич
ПУШКИН Александр Сергеевич
ПАВЛОВИЧ Надежда Александровна
ПЕГИ Шарль
ПРОКОФЬЕВА Софья Леонидовна
ПЕТРОВА Татьяна Юрьевна
ПЯРТ Арво
ПОЛЕНОВ Василий Дмитриевич
ПЕРГОЛЕЗИ Джованни
ПЁРСЕЛЛ Генри
ПАЛЕСТРИНА Джованни Пьерлуиджи
ПЕТР (игумен) [Валентин Андреевич Мещеринов]
ПУЩАЕВ Юрий Владимирович
ПУЗАКОВ Алексей Александрович
ПАВЛОВ Олег Олегович
ПРОСКУРИНА Светлана Николаевна
ПАНИЧ Светлана Михайловна
ПЕЛИКАН Ярослав
ПОЛИКАНИНА Валентина Петровна
ПЬЕЦУХ Вячеслав Алексеевич
ПЕТРАРКА Франческо
ПУСТОВАЯ Валерия Ефимовна
ПЕВЦОВ Дмитрий Анатольевич
ПАНЮШКИН Валерий Валерьевич
ПОЗДНЯЕВА Кира
ПИВОВАРОВ Юрий Сергеевич
ПОРОШИНА Мария Михайловна
ПЕТРЕНКО Алексей Васильевич
ПАРРАВИЧИНИ Эльвира
ПРЕЛОВСКИЙ Анатолий Васильевич
ПАНТЕЛЕИМОН [Аркадий Викторович Шатов] (епископ)
ПРЕКУП Игорь (священник)
ПЕТРАНОВСКАЯ Людмила Владимировна
ПОДОБЕДОВА Ольга Ильинична
ПОПОВА Ольга Сигизмундовна
ПАРФЕНОВ Филипп (священник)
ПЛОТКИНА Алла Григорьевна
ПАРХОМЕНКО Сергей Борисович
ПАЗЕНКО Егор Станиславович
ПРОХОРОВА Ирина Дмитриевна
ПАГЫН Сергей Анатольевич
РАСПУТИН Валентин Григорьевич
РОМАНОВ Константин Константинович (КР)
РЫБНИКОВ Алексей Львович
РАТУШИНСКАЯ Ирина Борисовна
РОСС Рональд
РАНЦАНЕ Анна
РАЗУМОВСКИЙ Феликс Вельевич
РАХМАНИНОВ Сергей Васильевич
РАВЕЛЬ Морис
РАУШЕНБАХ Борис Викторович
РУБЛЕВ Андрей
РИМСКИЙ-КОРСАКОВ Николай Андреевич
РЕВИЧ Александр Михайлович
РУБЦОВ Николай Михайлович
РАТНЕР Лилия Николаевна
РОСТРОПОВИЧ Мстислав Леопольдович
РОГИНСКИЙ Арсений Борисович
РОЗЕНБЛЮМ Константин Витольд
РЕШЕТОВ Алексей Леонидович
РОГОВЦЕВА Ада Николаевна
РЫЖЕНКО Павел Викторович
РОДНЯНСКАЯ Ирина Бенционовна
РИЛЬКЕ Райнер Мария
РОШЕ Константин Константинович
РАКИТИН Александр Анатольевич
РОМАНЕНКО Татьяна Анатольевна
РЯШЕНЦЕВ Юрий Евгеньевич
РАЗУМОВ Анатолий Яковлевич
РУЛИНСКИЙ Василий Васильевич
СВИРИДОВ Георгий Васильевич
СЕДАКОВА Ольга Александровна
СЛУЦКИЙ Борис Абрамович
СМОКТУНОВСКИЙ Иннокентий Михайлович
СОЛЖЕНИЦЫН Александрович Исаевич
СОЛОВЬЕВ Владимир Сергеевич
СОЛОДОВНИКОВ Александр Александрович
СТЕБЛОВ Евгений Юрьевич
СТУПКА Богдан Сильвестрович
СОКОЛОВ-МИТРИЧ Дмитрий Владимирович
СМОЛЛИ Ричард
СЭЙЕРС Дороти
СМОЛЬЯНИНОВА Евгения Валерьевна
СТЕПАНОВ Юрий Константинович
СИМОНОВ Константин Михайлович
СМОЛЬЯНИНОВ Артур Сергеевич
СЕДОВ Константин Сергеевич
СОПРОВСКИЙ Александр Александрович
СКАРЛАТТИ Алессандро
САРАСКИНА Людмила Ивановна
САМОЙЛОВ Давид Самуилович
САРАСАТЕ Пабло
СТРАДЕЛЛА Алессандро
СУРОВА Людмила Васильевна
СЛУЧЕВСКИЙ Николай Владимирович
СОКОЛОВ Александр Михайлович
СОЛОУХИН Владимир Алексеевич
СТОГОВ Илья Юрьевич
СЕН-САНС Камиль
СОКУРОВ Александр Николаевич
СТРУВЕ Никита Алексеевич
СОЛЖЕНИЦЫН Игнат Александрович
СИКОРСКИЙ Игорь Иванович
СУИНБЕРН Ричард
САВВА (Мажуко) архимандрит
САНАЕВ Павел Владимирович
СИЛЬВЕСТРОВ Валентин Васильевич
СТЕФАНОВИЧ Николай Владимирович
СОНЬКИНА Анна Александровна
СИНЯЕВА Ольга
СОЛОНИЦЫН Алексей Алексеевич
САЛИМОН Владимир Иванович
СВЕТОЗАРСКИЙ Алексей Константинович
СКУРАТ Константин Ефимович
СВЕШНИКОВА Мария Владиславовна
СЕНЬЧУКОВА Мария Сергеевна [ инокиня Евгения ]
СЕЛЕЗНЁВ Михаил Георгиевич
САВЧЕНКО Николай (священник)
СПИВАКОВСКИЙ Павел Евсеевич
САДОВНИКОВА Елена Юрьевна
СЕН-ЖОРЖ Жозеф
СУДАРИКОВ Виктор Андреевич
САММАРТИНИ Джованни Баттиста
САНДЕРС Скип и Гвен
СКВОРЦОВ Ярослав Львович
СТЕПАНОВА Мария Михайловна
САРАБЬЯНОВ Владимир Дмитриевич
СЛАДКОВ Дмитрий Владимирович
СТОРОЖЕВА Вера Михайловна
СИГОВ Константин Борисович
СТЕПУН Фёдор Августович
СЕНДЕРОВ Валерий Анатольевич
СВЕЛИНК Ян
СТЕРЖАКОВ Владимир Александрович
СТРУКОВА Алиса
СУХИХ Игорь Николаевич
ТЮТЧЕВ Фёдор Иванович
ТУРОВЕРОВ Николай Николаевич
ТАРКОВСКИЙ Михаил Александрович
ТЕРАПИАНО Юрий Константинович
ТОНУНЦ Елена Константиновна
ТРАУБЕРГ Наталья Леонидовна
ТАУНС Чарльз
ТОКМАКОВ Лев Алексеевич
ТКАЧЕНКО Александр
ТЕУНИКОВА Юлия Александровна
ТАРТИНИ Джузеппе
ТИССО Джеймс
ТРОШИН Валерий Владимирович
ТАХО-ГОДИ Аза (Наталья) Алибековна
ТАВЕНЕР Джон
ТОЛКИН Джон Рональд Руэл
ТРАНСТРЁМЕР Тумас
ТАРИВЕРДИЕВ Микаэл Леонович
ТЕПЛИЦКИЙ Виктор (протоиерей)
ТРОСТНИКОВА Елена Викторовна
ТОЛСТОЙ Алексей Константинович
ТУРГЕНЕВ Иван Сергеевич
ТЕПЛЯКОВ Виктор Григорьевич
ТИМОФЕЕВ Александр (священник)
ТИРИ Жан-Франсуа
ТАРКОВСКИЙ Арсений Александрович
ТЕЙЛОР Чарльз
ТАРАСОВ Аркадий Евгеньевич
ТЕРСТЕГЕН Герхард
ТАЛАШКО Владимир Дмитриевич
ТУРОВА Варвара
УЖАНКОВ Александр Николаевич
УОЛД Джордж
УМИНСКИЙ Алексей (священник)
УСПЕНСКИЙ Михаил Глебович
УЗЛАНЕР Дмитрий
УГЛОВ Николай Владимирович
УСПЕНСКИЙ Федор Борисович
УЛИЦКАЯ Людмила Евгеньевна
ФУДЕЛЬ Сергей Иосифович
ФЕТ Афанасий Афанасьевич
ФЕДОСЕЕВ Владимир Иванович
ФИЛЛИПС Уильям
ФРА БЕАТО АНДЖЕЛИКО
ФРАНК Семён Людвигович
ФИРСОВ Сергей Львович
ФЕСТЮЖЬЕР Андре-Жан
ФАСТ Геннадий (священник)
ФОРЕСТ Джим
ФЕОДОРИТ (иеродиакон) [Сергей Валентинович Сеньчуков]
ФОФАНОВ Константин Михайлович
ФЕДОТОВ Георгий Петрович
ФРАНКЛ Виктор
ФЛАМ Людмила Сергеевна
ФЛОРОВСКИЙ Георгий Васильевич (протоиерей)
ФОМИН Игорь (протоиерей)
ФИЛАТОВ Леонид Алексеевич
ФЕДЕРМЕССЕР Анна Константиновна
ХОТИНЕНКО Владимир Иванович
ХОМЯКОВ Алексей Степанович
ХОДАСЕВИЧ Владислав Фелицианович
ХАМАТОВА Чулпан Наилевна
ХАБЬЯНОВИЧ-ДЖУРОВИЧ Лиляна
ХУДИЕВ Сергей Львович
ХЕРСОНСКИЙ Борис Григорьевич
ХИЛЬДЕГАРДА Бингенская
ХОРУЖИЙ Сергей Сергеевич
ХЛЕБНИКОВ Олег Никитьевич
ХЕТАГУРОВ Коста Леванович
ХОРИНЯК Алевтина Петровна
ХЛЕВНЮК Олег Витальевич
ХИЛЛМАН Кристофер
ХОПКО Фома Иванович (протопресвитер)
ЦИПКО Александр Сергеевич
ЦВЕТАЕВА Анастасия Ивановна
ЦФАСМАН Михаил Анатольевич
ЦВЕЛИК Алексей Михайлович
ЦЫПИН Владислав Александрович (протоиерей)
ЧАЛИКОВА Галина Владленовна
ЧУРИКОВА Инна Михайловна
ЧЕРЕНКОВ Федор Федорович
ЧЕЙН Эрнст
ЧАЙКОВСКАЯ Елена Анатольевна
ЧЕХОВ Антон Павлович
ЧЕСТЕРТОН Гилберт
ЧЕРНЯК Андрей Иосифович
ЧЕРНИКОВА Татьяна Васильевна
ЧИЧИБАБИН Борис Алексеевич
ЧИСТЯКОВ Георгий Петрович (священник)
ЧЕРКАСОВА Елена Игоревна
ЧАВЧАВАДЗЕ Елена Николаевна
ЧУХОНЦЕВ Олег Григорьевич
ЧАВЧАВАДЗЕ Зураб Михайлович
ЧАПНИН Сергей Валерьевич
ЧАРСКАЯ Лидия Алексеевна
ЧЕРНЫХ Наталия Борисовна
ЧИМАБУЭ Ченни ди Пепо
ЧУКОВСКАЯ Елена Цезаревна
ЧЕЙГИН Петр Николаевич
ШЕМЯКИН Михаил Михайлович
ШЕВЧУК Юрий Юлианович
ШАНГИН Никита Генович
ШИРАЛИ Виктор Гейдарович
ШАВЛОВ Артур
ШЕВАРОВ Дмитрий Геннадьевич
ШУБЕРТ Франц
ШУМАН Роберт
ШМЕМАН Александр Дмитриевич (священник)
ШНИТКЕ Альфред Гарриевич
ШМИТТ Эрик-Эммануэль
ШАТАЛОВА Соня
ШАГИН Дмитрий Владимирович
ШУЛЬЧЕВА-ДЖАРМАН Ольга Александровна
ШТЕЙН Ася Владимировна
ШМЕЛЕВ Иван Сергеевич
ШНОЛЬ Дмитрий Эммануилович
ШАЦКОВ Андрей Владиславович
ШЕСТИНСКИЙ Олег Николаевич
ШВАРЦ Елена Андреевна
ШИК Елизавета Михайловна
ШИЛОВА Ольга
ШПОЛЯНСКИЙ Михаил (протоиерей)
ШМАИНА-ВЕЛИКАНОВА Анна Ильинична
ШВЕД Дмитрий Иванович
ШЛЯХТИН Роман
ШМИДТ Вильям Владимирович
ШТАЙН Эдит
ШОСТАКОВИЧ Дмитрий Дмитриевич
ШМЕЛЁВ Алексей Дмитриевич
ШНУРОВ Константин Сергеевич
ШОРОХОВА Татьяна Сергеевна
ШАУБ Игорь Юрьевич
ЩЕПЕНКО Михаил Григорьевич
ЭЛИОТ Томас Стернз
ЭКЛС Джон
ЭЛГАР Эдуард
ЭЛИТИС Одиссеас
ЭППЛЕ Николай Владимирович
ЭПШТЕЙН Михаил Наумович
ЭГГЕРТ Константин Петрович
ЭЛЬ ГРЕКО
ЭДЕЛЬШТЕЙН Георгий (протоиерей)
ЮРСКИЙ Сергей Юрьевич
ЮРЧИХИН Фёдор Николаевич
ЮДИНА Мария Вениаминовна
ЮРЕВИЧ Андрей (протоиерей)
ЮРЕВИЧ Ольга
ЯМЩИКОВ Савва Васильевич
ЯЗЫКОВА Ирина Константиновна
ЯКОВЛЕВ Антон Юрьевич
ЯМБУРГ Евгений Александрович
ЯННАРАС Христос
ЯРОВ Сергей Викторович

Рекомендуем

Абсолютная жертва Голгофы "Даже если Нарнии нет..." Вера без привилегий С любимыми не разводитесь Двери ада заперты изнутри Расцерковление Технический христианин Мифы сексуального просвещения Последие Времена Нисхождение во ад Христианство и культура Что делать с духом уныния? Что такое вера? Цена Победы Сироты напоказ Ты не один! Про ад и смерть Основная форма человечности Сложный человек как цель Оправдание веры Истина православия Зачем постился Христос? Жизнь за гробом Моя судьба Родина там, где тебя любят Не подавляйте боли разлуки Дом нетерпимости Сучок в чужом глазу Необразцовая семья Демонская твердыня Русский грех и русское спасение Кто мы? История моего заключения Мученик - означает "свидетель" Почему я перешла в православие Всех ли вывел из ада Христос? Что дало России православное христианство Право на мракобесие Если тебя обидели, бросили, предали В больничной палате Мадонна из метро Болезнь и религия Страна не упырей "Я был болен..." Совесть От виртуального христианства к реальному Картина мира Почему мои дети ходят в Церковь Божья любовь в псалмах Благая Весть Серебро Господа моего Каждый человек незаменим О судьбах человеческих "Вера - дело сердца" Антирелигиозная религия Пятнадцать вопросов атеистов Христианская жизнь как сверхприродная Можно и нужно об этом говорить Логика троичности "Душа разорвана..." Ecce Homo "Я дитя неверия и сомнения..." Мир, полный добра Крестик в пыли Все впереди Пасхальные письма Как жить с диагнозом Слишком поздно О страхе исповедания веры Единство несоединимого Убитая совесть Об антихристовом добре Чему учит смерть? Из истории русского сопротивления Религиозность Пушкина Тем, кто потерял смысл жизни Свет Церкви Рай и ад О Чудесах Книга Иова Светлой памяти Кровь мучеников есть семя Церкви Теология от первого лица Смысл удивления Начало света Как рассказать о вере? Право на красоту Любовь и пустота Осень жизни



Версия для печати

КИБИРОВ Тимур Юрьевич ( род. 1955)

Поэзия   |   Интервью    |   Проза   |   О Человеке    |   Аудио
КИБИРОВ Тимур Юрьевич

Тимур Юрьевич КИБИРОВ (род. 1955) – поэт: ВидеоПоэзия | Интервью  | Проза | О Человеке | Аудио | Фотогалерея.

Запоев Тимур Юрьевич родился 15 февраля 1955 года в семье офицера и учительницы. Окончил историко-филологический факультет МОПИ. В течение недолгого времени был главным редактором журнала «Пушкин» (1998), затем работал в телекомпании НТВ, был обозревателем радиостанции «Культура» (2004-2006).

Печатается как поэт с 1988 года: журналы и альманахи «Время и мы», «Атмода», «Третья модернизация», «Театральная жизнь», «Континент», «Юность», «Литературная Осетия», «Синтаксис»; «Театр», «Родник», «Дарьял», «Митин журнал», «Дружба народов», «Новый мир», «Странник», «Русская виза», «Кавказ», «22», «Соло», «Знамя», «Огонек», «Арион». Переводил стихи Ахсара Кодзати с осетинского языка.

Как говорит В. Курицын, с самого начала «у Кибирова было два заветных механизма для вышибания светлых слез: детско-советская эстетика, ностальгическое перемывание косточек эпохи + неизбывная вера в прекрасность мира, огненность чресел, свежесть дыхания, пухлость стана и лучистость взора». По словам А. Немзера, «гражданские смуты и домашний уют, любовь и ненависть, пьяный загул и похмельная тоска, дождь и листопад, мощные интеллектуальные доктрины и дебиловатая казарма, «общие места» и далекая звезда, старая добрая Англия и хвастливо вольтерьянская Франция, денежные проблемы и взыскание Абсолюта, природа, история, Россия, мир Божий говорят с Кибировым (а через него - с нами) только на одном языке - гибком и привольном, яростном и нежном, бранном и сюсюкающем, песенном и ораторском, темном и светлом, блаженно бессмысленном и предельно точном языке русской поэзии». Споря о творчестве Кибирова, критики называют его то «певцом обывательского сознания» (В. Шубинский), то «самым трагическим русским поэтом последних десяти лет» (А. Левкин), а Е. Ермолин указывает, что «творческая задача Кибирова <...> - свободный перевод традиции на современный язык, воплощение ее в живом слове».

Член Русского ПЕН-центра (1995), редсовета журнала «Литературное обозрение» (с 1997), Попечительского совета Благотворительного фонда системной поддержки отечественной культуры и социальной среды ее воспроизводства (с 1999), Общества поощрения русской поэзии (с 2008). Входил в жюри премий Ивана Петровича Белкина (2004), «Русский Букер» (2006), был председателем жюри Турнира поэтов в Перми (2008), жюри премии «Дебют» (2008). Председатель жюри премии «Поэт» (2009).

Заслуженный деятель культуры Северной Осетии - Алании (2007). Отмечен Пушкинской премией фонда А. Тепфера (1993), премиями журналов «Знамя» (1994), «Арион» (1996), «антибукеровской» премией «Незнакомка» (1997), премией «Северная Пальмира» (1997), стипендией фонда И. Бродского (2000), премией «Станционный смотритель» (2005), грантом М. Б. Ходорковского «Поэзия и свобода» (2006), дипломом премии «Московский счет» (2007), национальной премией «Поэт» (2008). Книга «Стихи» входила в шорт-лист XVIII Московской международной книжной выставки-ярмарки (2005), книги «Кара-Барас» и «На полях «A Shropshine lad»» - в шорт-лист Бунинской премии (2007).

Источник: kibirov.poet-premium.ru/ .
.


Тимур КИБИРОВ: поэзия

Тимур Юрьевич КИБИРОВ (род. 1955) – поэт: ВидеоПоэзия | Интервью  | Проза | О Человеке | Аудио | Фотогалерея.                                

* * *
Их-то Господь - вон какой!
Он-то и впрямь настоящий герой!
    Без страха и трепета в смертный бой
    Ведёт за собой правоверных строй!
    И меч полумесяцем над головой,
           И конь его мчит стрелой!

    А наш-то, наш-то - гляди, сынок -
    А наш-то на ослике - цок да цок -
           Навстречу смерти своей.

    А у тех-то Господь - он вон какой!
    Он-то и впрямь дарует покой,
    Дарует-вкушает вечный покой
           Среди свистопляски мирской!
    На страсти-мордасти махнув рукой,
    В позе лотоса он осенён тишиной,
           Осиян пустотой святой.

    А наш-то, наш-то - увы, сынок, -
    А наш-то на ослике - цок да цок -
           Навстречу смерти своей.
    А у этих Господь - ого-го какой!
    Он-то и впрямь владыка земной!
    Сей мир, сей век, сей мозг головной
           Давно под его пятой.
    Вкруг трона его весёлой гурьбой
    - Эван эвоэ! - пляшет род людской.
           Быть может, и мы с тобой.

    Но наш-то, наш-то - не плачь, сынок, -
    Но наш-то на ослике - цок да цок -
           Навстречу смерти своей.
    На встречу со страшною смертью своей,
    На встречу со смертью твоей и моей!
    Не плачь, она от Него не уйдёт,
           Никуда не спрятаться ей!

                                * * *
    “Я не спорю, Боже, Ты свят, свят, свят,
           Говорил Творцу человек, -
    Только Ты-то бессмертен и всемогущ,
    Прохлаждаешься вечно средь райских кущ,
    Ну а мне, слабаку, в мой коротенький век,
           Мне прямая дорога в ад!
    Посмотрел бы я, Боженька, на Тебя
    Будь я как Ты, а Ты будь как я!
    Я бы тоже, конечно же, стал бы свят,
           Ты бы тоже отправился в ад!”

    Отвечал, подумав, Творец ему -
           “Ты во многом, сыночек, прав.
    Что ж, давай я стану такой как ты,
    И пример покажу такой красоты,
    И бессмертье, и мощь добровольно отдав
           И сойдя в могильную тьму,
    Что, конечно, пример ты возьмёшь с меня!
    Я ведь стал как ты, станешь ты как я
           Только Слову поверь моему!
    Станешь ты, Адам, как когда-то свят!
           Взвоет в страхе бессильный ад!”

    Но глядя на смертные муки Его
           Отвечал Творцу человек -
    “Не хочу Человеком я быть таким!
    Я хочу быть лучше Богом живым,
    Покорившим сей мир, продлившим сей век
           Всемогущим владыкой всего!
    Насмотрелся я, боженька, на Тебя!
    Я не буду как Ты, Ты не станешь как я!”
    И пошёл человек от Креста назад,
           А Спаситель сошёл во ад.


                     ТЕОДИЦЕЯ

    Иван Карамазов, вернувши билет,
    В свой час отправился на тот свет.

    Прямиком направляется Ваня в ад,
    Но старый знакомец ему не рад.

    Говорит Карамазову старый бес:
    “К сожалению, место твоё не здесь.

    Я б тебе показал, как нос задирать,
    Но тебя не велено к нам пускать.

    Quel scandale, Иван Федорыч, quelle surprise!
    Атеист отправляется в Парадиз!”

    И несут его ангелы к Богу в рай,
    И Пётр говорит: “Ну, входи, давай!”,

    Но, блеснувши стёклышками пенсне,
    Говорит Карамазов: “Позвольте мне

    Самому решать, куда мне идти!
    Мне противно в обитель блаженства войти,


    Когда там, на земле, мученья одне,
    Когда гибнут во страхе, в огне, в говне

    Ладно б взрослые! - Дети! Они-то за что?!
    Как Ты смотришь на это, Иисус Христос?

    Как Ты нам в глаза-то смеешь смотреть?!”
    И тогда Магдалина, не в силах терпеть,

    Заорала: “Ты что, совсем очумел?!
    Ты с кем говоришь-то?! Да как ты смел?!

    Как же можно так не понять ничего?!
    Да взгляни, белоручка, на руки Его!”

    И долго её усмирить не мог
    Распятый за Ваню Бог.



                                * * *
   
Рек безумец в сердце своём - “Несть Бог!”
    Этот догмат вообще-то не так уж плох!
    Чёрта с два ты в безумном сердце найдёшь!
           Чёрта лысого там обретёшь!
    Ах, безумец бедный, там нет Его,
    Нету Пастыря доброго моего,
           Там ни капельки нет Его!

    Рек философ в сердце своём - “Умер Бог!”
    Этот тезис вообще-то не так уж плох!
    Как ни странно, но тут ты как раз не врёшь -
           Как ни страшно, но это не ложь!
    Бедный Фридрих, мы правда убили Его,
    Схоронили Пастыря моего,
           И три дня мир был без Него!

    Рек фельдфебель в сердце своём - “С нами Бог!”
    Этот лозунг вообще-то не так уж плох!
    С нами рядышком, туточки, хошь не хошь,
           Никуда от Него не уйдёшь!
    Бедный кесарь, от гневного взора Его,
    От десницы Пастыря моего
           Не сокрыть тебе ничего!
    Пусть же в сердце своём всяк сущий бедняк
    Возопит во мраке примерно так:

    - Не суди, не суди по моим грехам!
           Не суди по глупым словам!
    Пастырь добрый, снеси к своему Отцу
           Обезумевшую овцу!
    И хоть шерсти клок - всего ничего -
    Сохрани для предвечной пряжи Его
           От дурного раба твоего,


                      ***
Пришед находит их опять
Спящими, ибо у них глаза
Отяжелели
                                    от Матфея. 26,43


Ах, какая ночь, какая луна,
Ах, какая в саду стоит тишина!
    Еле-еле молитва слышна.

Ах, как пахнет трава, серебрится листва,
Как темна и тепла небес синева!
    Ах, как странны Его слова.

Видно, притчами Он говорил опять.
Нам гипербол этих нельзя понять.
    И вольно ж Ему нас пугать!

Да чего нам бояться – ведь рядом Он!..
Засыпает Пётр. Ему снится сон,
    Дивный сон из грядущих времён.

Витражи там сияют, орган поёт,
Гордый кесарь в Каноссе смиренно ждёт,
    Граф Бульонский в поход идёт.

Ко святому Франциску птицы летят,
И премудрость суммирует Аквинат…
    Пётр во сне улыбнулся. Он рад.

Иоанну не хуже видится сон –
Из полночных стран, грядущих времён
    Слышит он весёлый трезвон!

Над равниной великою колокола
Весть благую несут от села до села.
    Золотые горят купола.

В лапоточках стареньких Серафим
Там копает картошку, а рядом с ним
    Светлый ангел парит, незрим!..

Иоаннов брат тоже сладко спит.
Он с Учителем рядом во сне сидит.
    Страшный Суд Учитель творит!

Зрит Иаков воочью конец времён –
И повержен Змий, и пал Вавилон,
    Род людской воскрешён и спасён!..

Ах, какие сны, как тих небосвод.
Утирает Спаситель кровавый пот.
    Приближается Искариот.



                       ***
         Петушок, петушок,
          Золотой гребешок,
  Ты не жди, петушок, до утра.
     Сквозь кромешную тьму
            Кукарекни ему,
Пожалей ты беднягу Петра!


           Петушок, петушок,
            Он совсем изнемог.
     Тьма объяла земные пути.
            Кукарекнуть пора,
             Ибо даже Петра
Только стыд еще может спасти.



                  СКАЗКА

Мышонок без страха и без укоризны,
Сэр Рипичип покидает Отчизну.

По синему морю кораблик летит,
Нарнийский грызун у кормила стоит.

Он должен объехать волшебные страны,
Чтоб всем рассказать о победе Аслана!

Ликуй, Мумми-дол! Зазеркалье, сияй!
О Град Изумрудный, лучись и сверкай!

Играй, Лукоморье! Под дубом зелёным
Мышонок пирует с котищем учёным!

Заздравную песню мурлыкает кот.
Но долго ли, коротко ль – время не ждёт.

И снова в поход отправляется мышка.
Прощайте русалки! Привет, коротышки!

Но доктор Пилюлькин испуган и зол,
Велит он от бешенства сделать укол.

«Клинический случай! Горячечный бред!
Ни львов, ни колдуний, ни Нарнии нет!»

«Не то чтобы нет, - заступается Знайка, -
Всё это метафоры, символы, знаки

Реальности некой – хоть Лев, хоть Змея…
Он вправду взбесился! Спасите меня!!!»

И впрямь, Рипичип не на шутку взбесился,
Но славный свой меч осквернить не решился.

Сиропчик и Пончик воскликнули: «Ой!
Уж если посланец такой боевой,

То Лев-то, зверюга такой здоровенный,
Он нас, толстячков, разорвёт непременно!»

А Винтик и Шпунтик подумали: «Ишь
Как складно болтает бродячая мышь!

Эх, нам бы твои бы, мышонок, заботы!
Кончай перекур. Продолжаем работу».

А Гусля, и Тюбик, и Цветик-поэт
Сказали религии твёрдое «Нет!»

Смиренье, трезвление, благоговенье –
Ну где ж тут свобода самовыраженья?!

А вот Торопыжка уверовал враз!
Молебны служил он уже  через час!

Уже через два он с Авоськой подрался,
Поскольку заважничал и обзывался,

Сосудом греха Синеглазку назвал
И Цветика книжку в клочки разорвал!

Вконец ошалел неофит просветлённый –
И был отлучён Рипичип изумлённый!

Ну что мы за люди? Обидно, ей-ей,
Ужель коротышки глупее мышей?

Но ты-то, хоть ты-то, мой бедный Незнайка,
Давай-ка не умничай, слушай давай-ка!


                         ***
Щекою прижавшись к шинели отца –
            Вот так бы и жить.
Вот так бы и жить – ничему не служить,
Заботы забыть, полномочья сложить,
И все попеченья навек отложить
           И глупую гордость самца.
             Вот так бы и жить.

На стриженном жалком затылке своём
           Ладонь ощутить.
Вот так быть любимым, вот так бы любить
И знать, что простит, что всегда защитит,
Что лишь понарошку ремнём он грозит,
           Что мы не умрём.

Что эта кровать, и ковёр, и трюмо,
            И это окно
Незыблемы, что никому не дано
Нарушить сей мир и сей шкаф платяной
Подвинуть. Но мы переедем зимой.
           Я знаю одно,

Я знаю, что рушится всё на глазах,
           Стропила скрипят.
Вновь релятивизмом кичится Пилат.
А стены, как в доме Нуф-Нуфа, дрожат,
И в окна ползёт торжествующий ад,
           Хохочущий страх.

Что хочется грохнуть по стёклам в сердцах,
           В истерику впасть,
Что лёгкого легче предать и проклясть
           В преддверье конца.
И я разеваю слюнявую пасть,
Чтоб вновь заглотить галилейскую снасть
И к ризам разодранным Сына припасть
           И к ризам нетленным Отца!

Прижавшись щекою, наплакаться всласть
           И встать до конца.


НАЦИОНАЛЬНЫЙ ВОПРОС

Некоторые утверждают,
Что жиды Христа распяли!
А другие им возражают:
Нет, не распяли!

Ну как же «нет», миленькие?
Ну конечно же распяли!

И жиды,
И римляне,
И древние греки,
И англо-саксы, и галлы,
И незалежные хохлы,
И мирные вайнахи,
И тунгусы, И калмыки,
И угро-фины, и грузины,
И, должен признаться,
Осетины
(Южные и северные),
И германцы
(Западные и восточные),
И афроамериканцы,
И прочие американцы,
И т.д. и т.п.

И даже –
Только поймите меня правильно –
Ей-богу,
Даже русские!

И даже
Церковнославянские!
Впрочем, равно как и ватиканские!

Про нас всех это и писано –
«Кровь его на нас и на детях наших!»
Для нас всех это и  сказано –
«Сие есть Кровь Моя
Нового Завета,
За многих изливаемая».

       РАЗБОЙНИК

«Что ж он, сука, так орёт?!
Прямо зло меня берёт.
Коль умел ты воровать,
Так умей ответ держать!

По-пацански подыхай!
Западло весь этот хай.
Взял бы хоть пример с него,
Парня бедного того.

Этот странный фраерок
Нас покруче, видит бог!
И совсем уж западло
Хохотать ему назло!

Мы-то хоть пожили всласть,
Можем с музыкой пропасть,
Ну а он совсем не то,
Пропадает ни за что.

Ужас видеть, как его
Измудохали всего,
Как куражались над ним,
Агнцем бедненьким таким,

В эти праздничные дни…»
Вслух же рек он: «Помяни
Мя во Царствии Твоем!» -
Сжалившись над парнем тем.

И тогда Спаситель мой
Еле слышно, чуть живой,
Отвечает блатарю:
«Будешь днесь со мной в раю!»

                          ***
Как же было нам не обозлиться?!
Рядом с Ним расселись беспардонно
Мотя из налоговой полиции,
Магда из массажного салона!

Как же нам не предпочесть Денницу
Плотницкой компании хвалёной
Мотьке из налоговой полиции,
Машке из массажного салона?!

Ведь и в этой чёртовой провинции
Мог бы выбрать Флавия, Филона,
Хоть Варраву – всё ж не из полиции
И не из массажного салона!..

Я воображаю наши лица
В судный день, когда, поправ законы,
Рыболов, и мытарь, и блудница
Воссияют у Господня трона.


              БЛУДНЫЙ СЫН

   
Ах, как вкусен упитанный был телец!
    И отёр счастливые слёзы отец.
    И вот отоспался сынок наконец,
           Отмылся от въевшейся вони.

    И жизнь в колею помаленьку вошла.
    И вставало солнце, ложилась мгла
    Под скрип жерновов, мычанье вола,
           Лай собак и псалтири звоны.

    Вот и стал он позор и боль забывать,
    И под отчей кровлей ему опять
    Стало скучно жить и муторно спать…
           Ой раздольице, чистое поле!

    Ой вы дали синие, ой кабаки!
    Ой вы красные девки, лихие дружки!
    Не с руки пацану подыхать с тоски,
           Ой ты волюшка, вольная воля!

    Ну, прости-прощевай, мой родимый край!
    Батя родный, лихом не поминай!
    Не замай, давай! Наливай, давай!
           Загулял опять твой сыночек!

    И - ищи ветра в поле! И след простыл.
    Старший брат зудит: “А ведь я говорил!
    Вот как он вам, папенька, отплатил!
           Вы, папаша, добры уж очень!

    Сколько волка ни кормишь - он смотрит в лес!
    Грязь свинья найдёт! Не уймётся бес!
    Да и бог с ним - зачем он нам нужен здесь?..
           Пап, ну пап, ну чего ты плачешь?”

    А и вправду на кой он Тебе такой?
    Чёрт бы с ним совсем, Господь Всеблагой!
    Чёрт бы с нами со всеми, Господи мой!
           Мы, похоже, не можем иначе.


                  ***
Как неразумное дитя
Все хнычет, попку потирает,

Все всхлипывает, все не знает
За что отшлепано, хотя

Обкакалось – душа моя,
Не так ли ты сквозь слез взываешь
К Всевышнему и все не знаешь
За что так больно бьют тебя?


        ДРАЗНИЛКА

   
Лучезарный Люцифер
    Совершенно обнаглел!

    Но архангел Михаил
    Хулиганство прекратил.

    Вображала хвост поджала
    К нам на землю убежала!

    Из надмирных горних сфер.
    К нам свалился Люцифер.

    Но и с нами он опять
    Стал в царя горы играть!

    Всех столкнул и занял он
    Самый-самый высший трон.

    Шишел-мышел в князи вышел!
    “Кто меня сильней и выше?!

    Высоко сижу,
    Далеко гляжу
    Ни единого
    Высшего не нахожу!”

    Но нашёлся один
    Человеческий Сын,
    Он поднялся повыше его!
    Так высоко-высоко,
    Так высоко,
    Что выше и нет ничего!

    Он поднялся
    На высоту Креста,
    А тебе не прыгнуть выше хвоста,
    Лучезарный, мятежный дух,
    Повелитель навозных мух!

    Полетел
    Люцифер
    Вверх тормашками
    Во помойную яму
    с какашками!

    А кто с ним якшается,
    Тот сам так называется!


ПРИТЧА О НЕИСПОВЕДИМОСТИ ПУТЕЙ

      
  Большинство людей
        Неприятно на вид!
    И на слух, и на нюх, и на ощупь.
Только я-то – конечно же! – из меньшинства
    И приятен во всех отношеньях

Так я искренне и простодушно считал,
    Надмевался в бесстыжей гордыне!
Так во скверне греховной я жил-поживал,
Пол двадцатого века, дурак и нахал,
    Я губил свою душу… Но ныне!

    Ну а ныне ты мне
    Объяснила вполне
И во всех отношеньях возможных,
    Как я неприятен и ложен!

Что ж, выходит, спасибо я должен сказать
Той, которая… слов не могу подобрать,
Чтоб как следует охарактеризовать
    Поведенье твоё… Ну спасибо!

Ну спасибочки! Ты мне открыла глаза,
И теперь в них сияет смиренья слеза –
    Сквозь неё моя бедная рожа
С  большинством подавляющим схожа!

        С твое лёгкой руки
Я давно не горжусь,
А когда погоржусь –
Моментально стыжусь!..

Что ж выходит?
Кто – любит – тот губит?

А духовно как раз возрождает
Тот, кто мучает и обижает?
Кто куражится и издевается?!
Интересно-то как получается!

И когда по утрам на себя я смотрю,
Я тебя понимаю и благодарю!..

    Так что дай тебе Боже
        Того же!


Тимур Юрьевич КИБИРОВ: интервью

Тимур Юрьевич КИБИРОВ (род. 1955) – поэт: ВидеоПоэзия | Интервью  | Проза | О Человеке | Аудио | Фотогалерея.

Тимур Кибиров: «В стране же действительно фашизм»

В петербургском издательстве «Пушкинский фонд» вышел новый сборник стихотворений Тимура Кибирова «Время подумать уже о душе». Антон Боровиков поговорил с автором об эстетике и этике, политике и литературе, традиции и новаторстве.

- Кто вы - авангард или традиция?
- В последние десятилетия такое противопоставление снято. Если речь о вменяемых литераторах и художниках. И весь XX век снималось. В начале него - да: вот он, авангард. Вот она, традиция. Крученых, Бунин. А Набоков - традиционен, авангарден? На мой взгляд, он больший новатор, чем тысяча Крученых. Его романы головокружительно по-новому сделаны, при этом - на первый взгляд - традиционно. Ходасевич - традиционный поэт или новатор? Четырехстопные ямбы. Но новизны больше, чем в Бурлюке или Игоре Северянине. А сейчас попытка следовать авангардным лекалам - в поведении и в генерации текстов - архаична. И такая новизна, и формальные приемы - были. Более того, хлебниковское словотворчество… Да у Гомера было! Надо не придумывать буквы, а составлять из существующих смыслы. Арсенал приемов, средств выразительных, накопленный за тысячелетия, огромен. Используй! Для этого - одно, для того - другое.

Авангардом называют смешно копирующих художественные практики столетней давности, а традицией - невменяемо не заметивших XX века в искусстве. И те, и другие абсолютно неинтересны, находятся за границами живой литературы. Маловразумительное слово «постмодерн»… С наследием приходится вступать в те или иные отношения, иначе - невозможно. Тексты от Гомера до Дмитрия Александровича Пригова - такая же реальность, как и Битцевский парк, и я живу… (Наклоняюсь, заглядываю за штору.) Нет, он в другой стороне!

Я живу и в ней. Если хочу честно и правдиво описывать свою жизнь - как лирическому поэту, мне ничего больше не остается, - приходится и отношение к традиции описать. Что не всегда легко и не всегда получается, но поражает непониманием коллег. Искренним. Одни против книжности, как душа поет… Да не поет душа четырехстопным ямбом с той или иной системой рифмовки - или тем более венком сонетов. Душа поет так, как ее научили или как ты сам придумал.

- Если в литературе нет настоящего авангарда и традиция не выражена, то в религии она выражена. Почему в православии нет авангарда?
- Православие - наследие двух тысяч лет, и… Сразу оговоримся, забыли вначале: я - не социолог, не политик, не филолог. Да и не теолог. Для человека, который верит, что это все не просто культурное явление, а действительно истина… Действительно был рáспят и воскрес грехов ради наших, религия - несколько иной пласт бытия, тогда как литература - дело сугубо человеческое. Церковь - дело не только человеческое. И тогда она не должна полностью зависеть от изменчивости человеческих вкусов, мод и страстей. Как православие, так и католичество - православие больше, католичество меньше - держатся тысячелетних правил. Должны ли они меняться? Не моего ума дело. Ничего не ломая, в православии и в католичестве есть достаточная свобода, чтобы реагировать на нашу изменчивую жизнь.

В современной российской церкви много тревожного, если не сказать - ужасного. Многие высказываются: некоторые - с болью. Некоторые, боюсь, со злорадством… Мне кажется, Церковь не выполняет свою социальную функцию. Ее роль нельзя сводить к социальному долгу, но он есть, она им пренебрегает. Возобладал соблазн дружить с властью, не ссориться, иногда - прямо быть властью. Очень печально. Но обязательно помнить о десятках и сотнях рядовых - не одних московских и питерских - батюшек, которые не подвержены соблазну и выполняют свою роль. Жена, которая более воцерковлена, чем я, больше живет этими интересами, показала выступление провинциального священника. Не где-нибудь, а на казацком кругу, он говорил в лицо такие потрясающие вещи - спокойно и умно, как и должен говорить священник. Про войну на Украине, про аборты. Таким священникам, думаю, очень непросто, не очень комфортно, иногда - небезопасно: люди зависимые, гораздо больше, чем мы с вами.

- К атеистической критике общества все привыкли. Но как критиковать с духовных позиций?
- Это должно. Я пытаюсь.

- Но вы не до конца свободны, ограничены верой.
- Я разделяю ее, она мне кажется нужной и необходимой. Не собираюсь же я все критиковать: я - не мятежник, не бунтарь, не романтик. Надеюсь, просто нормальный человек, которому посчастливилось обладать литературными способностями. Произвожу тексты. Против того, что плохо, - бунтую. Но есть много вещей хороших, которые стоит славить.

- Иисус Христос - Слово Божие. Вы пишете слова. Почему не считаете свое дело святым?
- Потому что я - нормальный человек. Соблазн считать свое дело самым главным и едва ли не святым часто возникает. Увы, многие не сознают его как соблазн и не борются с ним. Ну… Это ж сумасшествие. Неадекватность. Одна из вредных поэтических идей: поэт - неизбежно невменяемый человек, полусумасшедший. Что не выдерживает проверки историей литературы: Пушкин вменяем, Тютчев - тоже, Фет - вполне рассудительный, скуповатый и успешный хозяин поместья. Уверен, если бы Мартынов промахнулся, Лермонтов лет через пять-десять был бы здравым человеком, может, оставаясь не очень приятным. Мой лирический герой бывает даже противноват, но нормален.

- Если я - православный, то мои действия - результат или свободы воли, или благодати.
- Резонно!

- Но если вы полностью не контролируете процесс писания, не можете по желанию писать днем и ночью, то ваше творчество - результат не зависящей от вас благодати. Ваше дело - божественное!
- Сколько ни открещиваться от всякой мистики - «Ах, поэт», наитие сверху, «богов орган живой» (Тютчев о Пушкине. - А.Б.), нельзя окончательно отбросить ощущение, что рождающийся текст кем-то немножко надиктован - в начале. «Касание мирам иным» происходит. Но диктуют не обязательно из небесной канцелярии. Может быть, из совсем другого департамента.

- В смысле… (Показываю указательным пальцем в пол.)
- В смысле! В этом самом смысле. И поэтому ответственность полностью на тебе и ты должен различать, кто шепчет, хорошее - или плохое. Но, в конце концов, мало ли кто шепчет - говорю все равно я; конечная ценность высказывания зависит в большей степени от того, как я умею артикулировать. Не исключено, что самым смехотворным графоманам ангел шептал в ухо удивительные песни, но, поскольку они не обладают способностью производить тексты - нé дал Бог, - получается черт-те что. И возможно, что в исключительных текстах человек почти ничего не слышал, просто увидел пролетевшую птичку - но намека хватило, чтобы создать чудесную поэму. Лучше же поверять свои тексты, как и бытовую речь: глупо - не глупо, хорошо - не хорошо, к чему сказал, к чему поведет, что имеешь в виду. Не соблазняешь ли кого-нибудь, не внушаешь ли зловредное. Вначале - толчок откуда-то. Откуда? Непонятно, некий сигнал, который уловил, - отблеск или зрительное впечатление - или вдруг слово повернулось, какая-то фраза… А потом - нельзя ответственность слагать - уже не диктуют, сам решаешь: достойно или недостойно. Ответственность - полная.

- Полная, но лучше писать побольше стихов, в том числе - политических.
- Не всегда (смеется)! Я - люблю. Иначе чувствую себя нехорошо, некомфортно, раздраженно, тоскливо. Но тешусь надеждой, что до сих пор не писал автоматически. Соблазн возникает: сесть, взять ручку, писать - более-менее что-то… пристойненькое. Ненужное никому - но вроде… Спасают два обстоятельства: я страшно ленив, пишу только тогда, когда уже чувствую: это да, хорошо, эх, надо сделать. Только когда получаю кайф, делая новое - что раньше не умел. А второе обстоятельство: стихи не приносят денег. Дилетантское занятие, не работа. Даже у больших поэтов бывает: завелась шарманка, вместо одного стихотворения накручивается сборник на 100. В первом что-то было, а дальше можно не писать. То, что можно не писать, - и не стоит. Можно лишь молить высшие силы. Возможно, я так говорю, а на самом деле сам давно этим занимаюсь.

- Поэзия не самоцельна, ею вы совершенствуете себя и мир. Каков ваш уровень совершенства?
- Не знаю, не знаю. Надо быть уж невменяемым человеком… Тут много забавной фальши накопилось, которую в последние годы почувствовал. Все начинают: «Ну, я не знаю, судить читателю» - конечно, так. Но, с другой стороны, я, в отличие от чукчи, не только писатель, но и читатель. Много прочитал. И вроде с хорошим вкусом - могу отличить хорошее стихотворение от плохого. Если написал стихотворение и, более того, отдал в издательство или в редакцию, значит, оно мне нравится - если б не нравилось, не публиковал бы. Что ж позориться-то? Я бы хотел, чтобы оно было лучше. Я знаю, что ослепительно яркий, чудесный образ, который созерцаешь, когда начинаешь писать, недостижим. Получается хуже. Казалось, что-то совершенно волшебное родится по совершенству… У меня претензий к своим текстам очень много, но они мне нравятся.

- В 20-30 лет вам хотелось писать социальные стихи? Сегодня их пишут по преимуществу поэты такого возраста.
- У подавляющего большинства тех, кто моим странным делом занимается… Не очень выбираешь. «Решил писать на какую-то тему»… Или «решил написать книгу любовной лирики»… Так не делается. Возникает желание нечто выразить. Потом подыскиваются средства, а как оно возникает - тайна, не знаю. В молодости множество идей конкурируют. Гораздо важнее отношения с предметом страсти, чем мировые кризисы. Молодой человек будет и думать, и писать о любви, не о «властителях и судиях». Пожилым свойственнее созерцать круг идей менее интимный. Сколько бы сами поэты ни спекулировали, они мало чем отличаются от инженеров, сантехников, шоферов. Если б мне было 19 или 20 лет, было бы очень много других забот - отношения с девушками, с друзьями, не судьбы мира, а собственная: косить от армии или нет… Для молодого человека это не менее важно, чем судьба России.

- Вы знакомы с творчеством авторов 90-х годов рождения?
- К сожалению, совсем не знаю молодую поэзию. За это бы тоже надо стыдиться, но я не стыжусь. Она без меня прекрасно обходится, ну и я более-менее без нее. Своего приятеля Юлия Гуголева все считаю по привычке молодым поэтом, а вообще ему 50 исполнилось. Кирилла Медведева немножко читал. Он не самый мой любимый поэт… Мне интересны Гуголев, [Андрей] Родионов и [Мария] Степанова.

- Вам всегда была присуща дидактика. Но в юности - меньше?
- Самое страшное чуть ли не с середины XIX века: «Ах, как же так, морализаторство, дидактика». Почему, собственно говоря?! Всегда раздражают гипотезы, которые выдаются за аксиомы. Но тысячелетия все искусство было сугубо дидактическим, зачастую - прикладным. Запрет на нравоучение обедняет возможности искусства. Что есть несвобода. И было интересно: возможно писать хорошие, интересные, современные стихи - Золотое Правило современного искусства нарушая. Человек должен сознательно выбирать для себя правила, а не повторять то, что было сказано в начале XIX века бурными романтическими гениями для своего употребления. Поэтому я считаю, что искусство имеет право быть нравоучительным. И дидактическое искусство может быть скучным, и демоническое, и сатанинское может. Вопрос таланта. Да, нравоучительно - и очень хорошо.

- Какие дидактические произведения искусства вам интересны?
- Все хорошее искусство вполне нравоучительно. По определению. Человек, который берется создавать текст и навязать его читателю, публикуя, с неизбежностью навязывает свой взгляд на мир, оценки: хорошо-плохо, красиво-некрасиво. Литература - не литература. Владимир Сорокин - не менее, чем дедушка Крылов. Более сложная мораль, урок - но навязываемый.

- В наше политически понятное время вам, учителю, - скучнее и проще?
- Кому понятное (усмешка)? Кому-то понятно, кому-то не очень…

- Тогда - наоборот: многим надо разъяснять?
- В первую очередь - себе. Даже сугубо прикладные, едва ли не агитационные стишки из последней книги нужны были, чтобы что-то уяснить и проговорить для себя. И, даст Бог, для кого-то еще. В молодые годы взял из «Приглашения на казнь» Набокова формулу литературного творчества. Цинциннат: «на-на-на… Высказаться - всей мировой немоте назло». Немоте, глупости, жестокости, энтропии. Обозначить смыслы. В понятиях XIX века - «сказать правду». Это - так, это - подло, это - смешно, и над этим надо смеяться. А это - стыдно.

- Образ интеллигента, пишущего стихи, не вяжется с поучением…
- Плохо. Образ советского интеллигента. У него помимо заслуг, зачастую героических, - масса черт жуткой несвободы, полурабских-рабских. Кухня, боязнь и невозможность сказать. Английскому интеллектуалу эти черты несвойственны. Потирание запотевших очков… Английские - вполне боевые. От левых интеллектуалов до Льюиса, Толкина… А мы - бедненькие родственники, нужно меняться.

- Соединяете ли вы философию с поэзией? Это может помочь политической критике.
- Не знаю. О степени философской глубины уж точно судить просвещенному читателю. Простодушно ищу способ поделиться тем уровнем постижения мира, который мне доступен. Это философия? Вряд ли. Философия - что-то отдельное, не очень ведомое мне, в отличие от истории поэзии. Ту я не очень хорошо знаю и вряд ли уже узнаю. В досужем литературоведении очень любят рубрику «философская лирика». Пейзажная лирика, любовная лирика, гражданская лирика. Философская. Такой - довольно много.

- Очень часто социальные поэты сопрягают философию, социальную критику и усложненный язык, не оставляя места для простодушия. Оно для вас важнее?
- Полностью уверен, что задача любого литератора - довести свой текст до максимально возможной простоты и внятности. Это правило непреложно. Другое дело - существуют настолько сложные идеи, что, не искажая их, невозможно написать просто. Поздний Мандельштам не занимался тем, что писал непонятные тексты. Мои идеи довольно простые. И у большинства литераторов не очень сложные идеи. Я - за простодушие. Если хочешь сказать, что России грозит фашизм, - так и напиши. Не придумывай метафоры и метаметафоры, эта идея не требует. В самом конце школы мы с одноклассником ухаживали за одной девушкой. Бедная металась: кого все-таки избрать. Я играл на бас-гитаре, а приятель - на ритм-гитаре, но зато пел!.. Вся школа наблюдала за этим, у приятеля прямо на семейном уровне обсуждали. Его отец, крепкий подполковник, политработник, сказал (пародийно стиснул зубы): «Что ты мямлишь? Что ты мямлишь?! Да скажи честно, прямо: люблю Кабанову безумно!» И мне очень часто хочется выступить как подполковник, когда читаю невнятные и чрезвычайно мудреные тексты. Если же действительно открылись тебе тайные бездны… Свойство языка, любого говорящего человека - быть максимально внятным. Если понимаешь, что не меньший долг - в погоне за внятностью не искажать собственную идею.

- Но каждый поэт - и внятный, и невнятный - про свою Кабанову понимает, читатели же ограничены у обоих, денег стихи не приносят ни тому, ни другому - так зачем все это?
- Что, собственно говоря, хлопотать? Резонный вопрос. В последние десятилетия… меня страшно забавляет страстность, бушующая в поэтическом мире. Ненависти, любови - и совершенно непонятно, что люди кипятятся… Из-за пяти читателей… которые распределены, и, что бы про меня ни писали, их больше не будет, не будет… И меньше не будет. Внушить тем, кто привык меня читать, что Кибиров - примитивный и плохой… Они скажут: «Нет, мы любим». Равно как тем, кто привык считать меня примитивным и плохим - хоть убей… В лучшем случае: «А то стихотворение - ничего, не похоже на Кибирова» - такие случаи бывают.

В конце концов, не наше дело, сколько десятков читателей у нас. Писать не будешь без ощущения, что влияешь на мир. Существенное нужно сделать максимально хорошо. Многим представляется, что поэзия не должна быть понятной. Возможно, невнятные и мутные стихотворения, к которым я отношусь с пренебрежительной усмешкой как к провинциальному выпендриванию, останутся и будут считаться поэзией. А мои, столь любимые мной, никто не вспомнит - это непонятно. Но я люблю такое. Я люблю Пушкина.

- В вашу новую книгу вошли стихотворения разных лет?
- В этой последней книге я поленился датировать все стихи - может, было бы любопытно читателю - есть новые, только что написанные, и совсем старые. Одно, по-моему, начала 80-х. Абсолютно оказалось созвучным моему теперешнему настроению и обстановке. Плохо всегда помню, по бумажке читаю… «Далеко ль до беды? - Недалече! Так вот прямо, милок, и ступай». Пресловутые годы застоя…

- Чем оно созвучно сегодняшней России?
- У всех… Увы, не у всех, но у просвещенного сообщества возникло ощущение не просто застоя, а надвигающейся беды не беды… отсутствия свободы. Ну а что, о чем тут говорить… В те самые «лихие 90-е» я - думаю, не один - перестал ощущать стыд за свое государство. Да, были бедные, и такие, и сякие, неустроенные - но, что называется, бедность - не порок. Лично - просто гордился: какие молодцы, из такого ужаса, которым является советская власть, выходим без посторонней помощи… Для людей моего поколения - очень сильное и приятное чувство. После жуткого стыда брежневских, андроповских, черненковских времен…

- Путина вы поверяете Брежневым: «Людей любил он вежливых, / Гимнасток и ткачих… / Каких еще вам Брежневых / И Сталиных каких?»
- Стыд был невыносим под конец, и уже опять стыдно, тревожно. Опять абсолютное непонимание между… Не буду подбирать слова. Между интеллигенцией и подавляющим большинством народонаселения. Абсолютное, и отчужденность - печальна, тревожна и не сулит ничего хорошего.

- Разрыва интеллигенции и остальных не было в 90-е?
- Подозреваю, и в 90-е был, но мы особо не обращали внимания, сами шумели, слушали исключительно себя и не задумывались… (с карикатурной важностью) Нам книжки издают, и наши книжки издают, вдруг получили возможность ездить, посмотреть мир… А что при этом думают в каком-нибудь Кирово-Чепецке люди, оставшиеся без работы... Объяснимо, но, боюсь, непростительно. Из-за этого все, может, так печально и обернулось. Вам на нас плевать? Ну и нам на вас.

- Вы первые наплевали, не на вас?
- Интеллигенция - по определению мыслящая часть. С нее же и спрос больше. И что, по большому счету, профукали свободу - на нашей совести. Упрекать колхозников, которые не стали в одночасье улыбающимися американскими фермерами - а с чего бы стали? Мы не смогли заниматься не самоупоением, а тем, что в России многие века единственно актуально и единственно необходимо… И чего толком никогда не делалось - просвещать, объяснять, что происходит.

- Когда вы впервые поймали себя на том, что профукали свободу?
- Довольно рано. Я всегда немножко был озабочен непониманием между интеллигенцией и народом. Чуть больше сталкивался, чем многие коллеги, с людьми других сословий. В казарме. Детство-отрочество и начало юности провел не в столицах, а в военных городках, где отец жил и где люди мне не совсем чужды. Но я опять-таки писал стишки, только это умею - если умею. Запомнился яркий и комичный пример: идет какой-то 91-й год в полуголодной, непонимающей стране, растерянной. По телевизору - какое-то новогоднее празднество, очень ново, все наши чудесные медиаперсоны - в смокингах и галстуках бабочкой, с шампанским!.. К камерам подносят его - и: «Присоединяйтесь!» Полная невменяемость… Кто, с чем присоединится? Дай бог спирт какой-то польский достать и развести… А-а… Что вы делаете, что? Вызываете ненависть. И! Итог? «Да, конечно, эти все интеллигенты - пятая колонна, они нашего Путина ненавидят, потому что жировали… А он их всех прижал, и теперь опять мы можем…» Стыжусь, а большинство народонаселения - гордится. Опять мы - сильные, и опять - враги против нас, ну и что, сплотимся, и бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла. Все несется в какую-то бездну.

- Перед кем неудобно?
- Перед собой, перед Богом. Перед кем обычно люди стыдятся?

- Социальный стыд - перед тем, кто по улице рядом идет, - понятен. А ваш…
- Вы хотите сказать, совесть обусловлена сугубо социально и, если меня никто не будет видеть, во все тяжкие пущусь? Боюсь, что… Не боюсь, надеюсь и уверен, что нет. Мы плавно переходим к вопросам метафизическим и религиозным. Я - верующий, хотя большинство православных меня бы не признали своим братом. Я стыжусь, когда понимаю, что не выполнил долг. Должен был. Не мог или не сумел, поленился, струсил… Кроме раздражения, недовольства - еще и стыд.

- Сейчас Россия глубже расколота, чем в 90-е?
- Да. В начале 90-х все сближались, надоела советская власть. Кто-то сознательно ее ненавидел и презирал, кто-то просто понял, что, ну... Глупо. Ясно, не так уж все были против нее. Но все мало-мальски активные во всех слоях общества - были. Единомышленников оказалось очень много. Брежневское время - как теперь: нас совсем мало, дело наше обречено, все плохо и все очень надолго, едва ли не навсегда. Может, и сейчас все окажется небезнадежно и ненадолго?

- Перед первым стихотворением нового сборника помещен эпиграф из Путина. Почему вы решили начать с него?
- Сейчас я совсем не смотрю телевизор - «Дождь» и иногда «Культуру», от остального начинаю беситься. В стране же действительно фашизм. Если у слова «фашизм» есть твердое значение, то это - фашизм. Мы живем еще не в гитлеровском, но вполне в муссолиниевском фашистском государстве.

Наверное, кто-то из чудесных помощников подсунул президенту, что неплохо бы сказать в рифму. Когда год литературы был, или год культуры, или какая-то херня… Молодой, ершистый писатель задал Путину вопрос. Кто-то из ребят, которых за Болотную еще не посадили - судили только, стихи писал. Мол, он - поэт, почему бы к нему не проявить милосердие… Тоже странно: почему к другим не проявить, чем поэты отличаются? На что Путин выдал: «Музам служит, а с головой не дружит». Это - нота, эпиграф, должен сразу обозначить: и об этом будем говорить, а потом - попытаемся вывести все на более высокие уровни.

- Что Путин для вас значит? Если вы взяли его фразу эпиграфом к самому первому стихотворению, которым открывается книга.
- Просто продукт некой среды, среды мерзкой, гэбэшной. Как получилось, что он оказался во главе ядерной державы, - честно говоря, не понимаю. Или совершенно идиотская случайность, сцепление случайностей - или, если возвращаться к тому, что я все-таки какой-никакой, а христианин: его власть явно от дьявола… Это бесовская власть. Средоточие всех возможных соблазнов для нашей страны. Всех возможных гнусностей. У меня были в начале путинского правления иллюзии, совершенно постыдные и глупые, очень недолго. Мне хотелось верить, что он будет русским Пиночетом, прижмет и урежет свободы, зато быстро проведет либеральные экономические реформы. Свободы урезаны, реформ не проведено. Самое страшное: за всем этим нет никакой - даже призрачной, даже выморочной, как у коммунистов, - идеи. Никакой. Плохой, хорошей, ужасной, дьявольской. Нет идеологии. Идеология шпаны. Шпаны. Глупость и гонор. Держать власть. Быть. Не пускать других на свой двор. «Вы у меня будете (стукнул по столу) по струнке ходить, потому что у меня есть атомная бомба».

Я ни с кем не делился, понимал, что в нашей интеллигентской среде непопулярно размышлять о русском Пиночете, - но знакомая сказала: «Да брось ты. Что может хорошего быть из ГПУ?» Я страшно раздражился, потому что не люблю предвзятости: мало ли кто откуда… Но она оказалась права - из ГПУ ничего хорошего быть не может.

- Вы сказали, что фашизм в России еще не совсем в своих правах. Что будет?
- Тешу себя надеждой. По-моему, не знает никто. Все тревожатся, многие в абсолютную истерику впадают. Вполне объяснимую. Вы слышали призывы всем бежать куда-то? С более-менее прогнозируемой экономикой тоже непонятно. Прогнозировали-прогнозировали, а все оказалось не так и не так, не хуже и не лучше, а просто по-другому.

- Если б вы были художником, уехать было бы проще - им ни к чему переводчики. Не жалеете?
- Не очень стремлюсь уехать. Понимаете, все-таки… Все ужасно. Все действительно ужасно. Вы, конечно, не помните и не знаете, но я жил, когда было ужаснее. Вы у меня берете интервью, я говорю такие вещи. Если его опубликуют на Кольте, никто не испугается, никто [редактора раздела «Литература»] Глеба Морева не арестует, тьфу-тьфу.

Пока мы еще можем говорить, писать, пытаться докричаться. Пока не ждем, что раздастся звонок и нас под белы рученьки… У тех, кто раньше меня приобрел минимальную известность, - у Сережи Гандлевского, Дмитрия Александровича Пригова - были неприятности. В ГБ таскали всего лишь за заграничные публикации стихов. Согласитесь, качественно несколько иное, чем сегодня. И нужно молить Бога и делать все от нас зависящее, чтобы не вернулось, потому что нравственный и интеллектуальный уровень нынешней власти нисколько не препятствует развитию в ту сторону. Может, потому, что не хочу думать о плохом, - думаю, что в буквальном смысле вернуться и подавить свободу до такой степени, как в Советском Союзе, невозможно. Без каких-то подлинных катастроф. Я не верю, я не верю, что… Выросло ваше поколение. Вы не привыкли помалкивать. Для меня в вашем возрасте было естественным не говорить лично. Как для всех советских. Среди своих - да, но только совсем среди своих.

- Сколько человек входило в ближайший круг?
- У кого сколько. У меня - пять-десять. А на работе… Даже в чудесном Институте искусствознания, где я служил, все - милейшие люди, но лучше на определенные темы не говорить, среди милейших людей могут попасться стукачи. У Андрея Синявского есть фраза: «У меня с советской властью чисто эстетические разногласия». Очень красиво! Но вранье. Господи, делов-то! Эстетика! Нет, эстетические и этические. У меня не было тогда и сейчас нет политических взглядов. Не знаю, какое государственное устройство лучше - президентская или парламентская республика, федеративное или унитарное государство, - и знать не хочу. Есть люди специальные, они должны об этом думать. Но что красиво, что некрасиво, что добро, а что нет - я должен отличать. Как в советское время, мои разногласия с властью - эстетические и этические. Она была безобразна и подла, была дрянь. И теперь. Может быть, при нашем государственном устройстве можно было бы по-другому развиваться… Но опять жуткая советская пошлятина прет плюс эстетика солдатского борделя. Творят зло. От развращения народа безумной коррупцией - до войны, бессмысленной и ненужной никому.

- Чем коррупция развращает?
- Она всегда связана с ложью. И ложь становится тотальной. Все знают, что всё продается и покупается, но никто не говорит вслух. Опять-таки советская ситуация. Ложь - ужасна. Мы знаем, кто ее отец.

- Отец?
- Дьявол. Весь народ знает, что, конечно же, мы поставляем наше оружие в Донбасс, наши военные там присутствуют… Что более разъедающее нравственность и психику может быть? Но еще хуже. Еще и одобряем ложь! Одобряет большинство. Меня очень заботят люди, которых Путин потихоньку лишает человеческого облика. «А, вот молодец! А вы поймайте меня за руку. Вот молодец наш… Все эти дурачки - Меркели да Обамы. А вы докажите. А мы - нет, мы не поставляем». Все вернулось и касается детей, которые в такой атмосфере вырастают. Еще от советской лжи не смогли уйти — она накрутилась, накрутилась.

Но людям верующим, даже так нерьяно верующим, как я, в этой ситуации легче. Остается надежда на то, что все зависит не только от нас.

- Как вы сами меняетесь?
- Писанием текстов.

- Какова роль новой книги в вашей эволюции?
- Высказал что хотел. Сделал дело, для которого предназначен. В реальной жизни я совсем не бойкий. Особенно в последние годы - тихий, забившийся в уголок, не готовый ходить даже на вполне симпатичные митинги. Не могу, когда много людей, чувствую себя не в своей тарелке. Совсем. А в стихах я более свободен, раскрепощен, нагл, готов нарушать как официальные, так и неофициальные табу. Многим свойственно разведение лирического героя и реального человека.

- В «Школе злословия» десять лет назад вы говорили, что лучше быть похожим на свои стихи.
- Лучше. Лучше. Но это ж не от меня зависит. Зато никогда мой лирический герой ни в коей мере не романтичен, не красив, не героичен. Смешон, стар, жалок - довольно часто.

- Основное время вы проводите в центре или здесь, в Конькове?
- Здесь. Центр в последнее время мне кажется чужим, диким. Огромное количество людей, машин - какой-то ад. А здесь рядом - лес. С собачкой гулять - любимое. (Большая собака лежит на ковре у двери.) Ее зовут Джейн. (Джейн дернула лапой.) Да-да-да, о тебе говорят. Битцевский лесопарк - почти лес во многих местах, однажды я умудрился там почти заблудиться. Чудесный, типичный среднерусский пейзаж, мною любимый. Это не аскетизм, я не отказываюсь от чего-то желанного, наоборот - потворствую слабостям. Если бы чаще выходил в люди, активно участвовал в литературной жизни - в презентациях, вечерах, фестивалях, - это и было бы аскетизмом. Наверное, поступаю неправильно и непрофессионально…

- Почему вы назначили встречу не вечером? Любите середину дня?
- Раньше я, как большинство людей интеллигентского круга, образа жизни и действий, был полуночник. А теперь, с возрастом, стал рано просыпаться - и соответственно рано засыпать. И самым любимым временем стало утро… Для работы, чтения.

- Стихи этой книги писали утром?
- Нет, совершенно. Всегда в разное время писал, и сейчас тоже. Слава Богу или к сожалению - это не сильно зависит от человека: когда случится, тогда случится.

текст: Антон Боровиков
Источник: Colta.ru | Все о культуре и духе времени  
 

ПЛАКАТЬ, ГНЕВАТЬСЯ И СМЕЯТЬСЯ


Поэта Тимура Кибирова долгое время приписывали к концептуалистам, известным своими формальными экспериментами и насмешками. Чем дальше, тем больше подобная классификация вызывала сомнение. А сейчас поэт подготовил новый сборник - «Греко- и римско-кафолические песенки и потешки», который открывает и вовсе неожиданного Кибирова-христианина. Проповедника и моралиста, готового шокировать современное культурное сообщество.

- Критики вас с конца восьмидесятых числили концептуалистом, поэтом-пересмешником. Вы сами согласны с такой оценкой?
- В буквальном смысле концептуалистом я никогда не был и себя так не называл. Хотя ничего постыдного в этом нет - среди концептуалистов есть авторы, которых я глубоко уважаю. Но сам я был всегда традиционным лирическим поэтом. На мой взгляд, поэтические направления друг от друга отличаются не техникой письма, а «художественной идеологией» - такое вот нелепое словосочетание, но ничего изящнее придумать не могу. Моя «художественная идеология» мало чем отличается от поэтов ХIХ века. Но критики у нас - как и все мы - люди достаточно ленивые, им легче, чем разбираться, всех валить в одну кучу. Называли меня концептуалистом, потому что я был в компании покойного Пригова, Рубинштейна. И по сходству некоторых технических приемов, которые сейчас просто общее место, но и в конце восьмидесятых были не ахти уж какими новаторскими. Это оперирование в самом простом случае - цитатами, в более сложных - стилизациями. Но использование цитаты в той или иной степени было свойственно практически всем мало-мальски вменяемым художникам - не только литераторам - последней четверти ХХ века. Просто стало ясно, что если человек пишет, положим, пятистопным ямбом, это само по себе уже цитата, сам пятистопный ямб уже несет столько смыслов, столько отсылок к классическим текстам - от Шекспира до советских классиков!

Но меня всегда смущала - я это скрывал, а сейчас, поскольку человек пожилой и мало чего боюсь, не скрываю - зацикленность разговоров, касающихся искусства, на формальных моментах. Когда-то это было объяснимо; сейчас становится дурной традицией, поскольку все-таки, кроме игры форм, есть главное - смысл. Формы, какие бы ни были прихотливые или подчеркнуто простые, нужны только для того, чтобы донести до читателя смысл. И о смысле стало уже давно как-то неловко говорить: все боятся быть похожими на советских учительниц средней школы. Эта боязнь какая-то глубоко детская и провинциальная. Но мы уже взрослые и культурные люди! Не надо бояться быть похожими на учительниц, они очень часто говорили более здравые вещи, чем в своих эссе писал мой любимый Владимир Набоков, как это ни парадоксально. И то, что искусство должно служить истине, добру и красоте - это так; потому что иначе оно будет служить лжи, злу и уродству, третьего не дано. Если мы говорим о настоящем искусстве, которое как-то задевает читателя, - оно не может быть нейтральным. Как мне сейчас кажется, те цели, которые я перед собой ставил, не изменились: смеяться над тем, что смешно; плакать над тем, что должно вызывать слезы; гневаться на то, что достойно гнева.

-

Как возник замысел этой последней книги - со стихами о Христе?

- В моих стихах христианство всегда присутствовало - как некая точка отсчета, ориентир, планка. Например, нелепость, ужас, смехотворность советской жизни должны проявляться на фоне какой-то нормы; этой нормой для меня всегда было христианство. Эта книжка - «дайджест» всего, что я написал. Одно стихотворение там 1986 года. Кроме всего прочего (хотя это двадцатая по степени важности цель) мне хотелось сказать: всё, хватит, я никакой не «современный автор», я совершенно дремучий моралист! И был им всегда. Вот, пожалуйста смотрите: и в 1986 году я писал то же самое, и считаю, что это правильно. Может, я это даже с излишней запальчивостью доказываю. Мы живем в культуре настолько сумасшедшей, что кто-то может углядеть в этом эпатажный жест.

Мне хотелось показать, что о Христе можно говорить, не впадая ни в кощунство, ни в такое елейное стилизаторство, которое делает бессмысленным высказывание, потому что пролетает мимо ушей. Я попытался то, что люблю, выразить так, чтобы люди, как и я, не укорененные в церковной традиции, а может, вообще не связанные с христианством, что-то поняли. Почувствовали, что это живое и самое важное, что есть.

- А почему «потешки»? Чтобы не отпугнуть фундаментализмом?
- Это имеются в виду такие, знаете, детские книжки, русские народные потешки, где там: «Ваня-Ваня, простота, купил лошадь без хвоста». Меня давно увлекает эта игра с совсем детскими формами высказывания, по которым, по-моему, все тоскуют: по простоте, по детской незамысловатости. Кроме того, я последние годы пытаюсь английскую поэзию читать в подлиннике, и когда уже начал писать эту книгу, открыл, что была в ХХ веке удивительная английская писательница Дороти Сэйерс. Ее у нас в основном знают как автора чудесных детективов; но она и переводчик «Божественной комедии». А в юности написала две книги стихов, одна из них - «Христианские песни и сказки», из нее я взял эпиграф для своей книжки. В России Сэйерс выходила в чудесном переводе Натальи Леонидовны Трауберг, есть очень неплохой сборник, правда, его трудно достать. Там несколько ее эссе, на мой взгляд блистательных, пьеса, где среди действующих лиц - ангелы, и замечательные радиопьесы по Евангелию. Поразительно то, что в сороковых годах прошлого века на радио еще возможны были такие пьесы; сейчас это, что называется, дико и помыслить, как говорил Солженицын. И с каким тактом и одновременно с какой смелостью она излагала евангельские сюжеты! На мой взгляд, образцово.

- Вы по национальности отчасти - осетин. А где родились - в Осетии? Ощущаете ли себя кавказским поэтом?
- Нет, я в Осетии вообще не жил. Только сейчас, когда отец после демобилизации туда уехал жить, я их навещаю. Даже бабушка моя жила не в Осетии, а в Кабарде, в Нальчике; и я там в самом раннем детстве какое-то время провел, на каникулы приезжал. А так - отец был военный, и где только мы не жили, больше трех лет на одном месте не задерживались. Сейчас это объясняет много странного в моем характере. К сожалению, какого-то места, где родное, такого нет. Отчасти был бабушкин двор в Нальчике, на окраине, который я неоднократно описывал, - но сейчас там все разрушено. В этом смысле я идеальный советский человек: родился на Украине, был в Якутии, Казахстане, на Урале, в Подмосковье и т. д. Мне до моей юности надо было себе все время напоминать, что я осетин. Вернее, даже и не надо было: русский и русский. Говорю по-русски, никакого другого языка не знаю, жил всегда в России…

- Кухню свою вы можете раскрыть? Как пишете: легко или трудно? В кабинете или на улице?
- Какой кабинет?! Я не отказался бы от кабинета, но, к сожалению, все это в основном на кухне: у меня однокомнатная квартира, дочка уже взрослая… Стихи все-таки можно писать где угодно - и гуляя с собакой, и в метро. Я подозреваю, что из всех видов художественной деятельности эта - самая благодарная. Прозаику нужно хотя бы уединение, кинематографисту нужно черт знает что, а поэту в идеале даже бумага не нужна. Когда пишется - ничего не может помешать; когда не пишется - мешает все. По количеству стихотворений на единицу времени больше всего я писал на первом году службы в армии, где иногда не было времени написать письмо, а какие-то удивительные символистские сонеты тем не менее рождались в моем разгоряченном мозгу. (Я с запоздалым был развитием молодой человек.) Мои ранние опусы могли где-то остаться, и я категорически против того, чтобы они публиковались. Может, уже сейчас стоит этим озаботиться: все под Богом ходим. Все, что я хочу опубликовать, я публикую (сейчас у меня, благодаря относительной известности, есть такая возможность).

- Вы трудолюбивый человек?
- Похвастаться не могу. По-настоящему могу делать или то, что мне нравится, или то, от чего никак нельзя увильнуть. В «Бледном огне» устами своего героя Набоков говорит о трех пороках, присущих любому поэту: это леность, гордыня и похоть - такие профессиональные болезни. Другое дело, что чересчур часто - мы знаем из истории культуры - поэты эти болезни начинают в себе культивировать, наивно полагая, что их развитие впрямую связано с улучшением качества текстов. Это совсем не так.

- Кто такие современные поэтические фанаты, условно говоря? В советское время вся интеллигенция читала Ахматову, Мандельштама…
- Все подростки из интеллигентных семей читали стихи - это воспитание чувств было необыкновенно важно. Ничем не заменишь чтение стихов с замиранием сердца в двенадцать-шестнадцать лет. Гормоны гуляют в любом четырнадцатилетнем организме, но мозг четырнадцатилетнего может это бурление оформлять по матрицам классической культуры: от монолога Джульетты до «Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря…» (Бродский), - а может по матрицам хип-хопа. И, соответственно, будет другое поведение, и результаты будут другие, и в мире мы можем оказаться очень неуютном.
Сейчас пишут не меньше, а может, даже больше, но читают гораздо меньше, и это очень плохо. Идет культурное одичание. Условно говоря, средний инженер семидесятых-восьмидесятых годов был неизмеримо культурно выше современного среднего инженера. Этот инженер читал, зачастую сам пытался писать песни, играл на гитаре - пусть и плохо. И дети сейчас гораздо меньше читают, а уж что читают - это отдельный вопрос. Но боюсь, что это только часть правды. Современная поэзия русская, в отличие от прозы, необыкновенно богата талантами. Называть фамилии я не буду, потому что назовешь пять, не назовешь шестого - это неправильно. Но то, что производят эти блистательные поэты, современному интеллигенту, традиционному читателю стихов не очень интересно.

Когда говорят о широкой любви к поэзии в шестидесятые годы, обычно отмахиваются: ну, это потому, что поэзия занималась не своим делом, служила вместо публицистики. Да, отчасти так можно объяснить популярность Евтушенко, Высоцкого. Но из-за какой публицистики перепечатывали Мандельштама, обериутов? А перепечатывали! Я считаю, что это нормально - когда искусство берет на себя функции, по мнению эстетов, ему не свойственные: говорит о жизни, о том, что хорошо, что плохо. Иначе будет то, что уже случилось с изобразительным искусством и что может случиться с любым другим видом художественной деятельности. Останется так называемое рыночное искусство: Шилов, Глазунов и т. д. И останется так называемое «актуальное искусство», интересное довольно ограниченной тусовке и не интересное никому, не вхожему туда. К сожалению, чаще всего это даже не остроумно, а умопомрачительно скучно, хоть и выдает себя за игру.

Я за то, чтобы художественное высказывание было приравнено хотя бы к бытовому речевому акту - от которого мы требуем смысла, понимания того, для чего человек говорит, с кем и когда. Понятно, что литература должна быть выше бытовой речи, и очень хорошо, если выше получается; но хотя бы она ниже не опускалась, не превращалась в бессмыслицу. Мы прошли тот этап (да и существовал ли он этот этап?), когда можно было надеяться, придумав новый прием, на этом приеме проскочить. Ну что словотворчество хлебниковское - и у Гомера было словотворчество! Речь не о новизне элементов, а о новизне системы - о красоте узора, а не каждого камешка мозаики. Никто из вменяемых людей не будет спорить о том, что Пушкин новатор, самый головокружительно новый. А какие у него новые формальные приемы? Практически никаких - что Тынянову позволило даже сказать, что Пушкин не открывает что-то новое, а завершает ХVIII век. Потому что новизна чисто формальная - это, например, Игорь Северянин. И где он, этот Игорь Северянин?

- Вы в своей передаче на радио читали все стихи, что бы вам ни заказывали. Скажем, Асадова. Вы считаете, что вкусы поколения интернета уже невозможно испортить?
- Если девочка переписывает себе в тетрадку Асадова, это уже, по нынешним временам, у меня вызывает умиление, а не гнев. Потому что от Асадова перейти к Ахматовой, Цветаевой, Пушкину все-таки легче, чем от книжки какой-нибудь похабной поп-звезды. Программу на радио «Культура» «Стихи по заявкам» мы вели вдвоем с моим очень хорошим другом и замечательным поэтом Юлием Гуголевым. На мой взгляд, она была и полезная, и забавная, но недолго просуществовала. Любопытно, что звонили или школьницы - не столько школьники, конечно, сколько школьницы - или люди уже моего возраста и постарше…

А проблемы с интернетом сейчас какие-то есть, но преувеличивать их не стоит. У всякого времени свои соблазны и подвохи, необязательно им поддаваться. Я думаю, что, если был бы интернет, когда мне было тринадцать, я бы вступил в какое-то сообщество таких же, как я. Мы бы обменивались стихами, комментировали бы, но я бы там и остался. Мои «френды» объяснили бы, какой я талантливый. Я бы им объяснил, какие они талантливые. В комфортной ситуации не было бы стимула для роста. А ведь мало-мальски пристойные тексты я стал писать годам к тридцати. До этого все возможные мерзости перепробовал: и стилистические, и содержательные. Художник должен стремиться к совершенству, как всякий человек, а стимул для молодого дарования - это, конечно, сравняться со старшими, переплюнуть их, преодолеть непонимание.

- Вы крестились в сознательном возрасте?
- Я крестился в 30 лет (с именем Тимофей). Но, к великому моему сожалению, это не сознательный выбор, вернее, не выбор вообще - я невоцерковленный человек, хоть и взял на себя смелость писать такие стихи. Надеюсь, это когда-нибудь изменится. Но пока не хватает решимости преодолеть смущение, боязнь, вполне такую иррациональную. И потом для меня: если ты такой христианин, что в церковь ходишь, все как следует, то и жизнь твоя должны полностью соответствовать. Я понимаю, насколько по-детски звучит, потому что ничья жизнь, наверное, не может дотягивать до евангельских идеалов, но поскольку я все больше ощущаю, насколько моя жизнь реальная совсем далека от того, что мне представляется правильным, то я пока никак не решусь. Я очень тяжел на подъем: с трудом что-то меняю, если это касается не бумаги. Но два моих школьных друга последние годы - истовые церковные люди, моя жена тоже. Надеюсь, что они меня в итоге не то что убедят - я сам все понимаю, - а как-то подтолкнут.

- Все ли замыслы удавалось реализовать или осталось то, что вы не потянули или отложили на потом?
- Уже лет десять мне хочется писать прозу, но пока ничего не получается. У меня есть несколько, скажем так, сюжетов, задач, которые даже в моей абсолютно всеядной и размытой поэтике все-таки в стихи, даже в самые вольные, не умещаются. Но пока я не слышу звука, и я не уверен, что когда-нибудь получится. Учиться чему-то надо начинать всё-таки рано, потому что сейчас у меня писательский прозаический опыт минимальный и, естественно, умение нулевое; а читательский опыт в общем-то довольно обширный. И поэтому на третьем предложении, которое я пишу, уже мой опыт мне подсказывает: какой это ужас, как это пошло, как это звучит некрасиво, как это подражательно!

- Возможна ли сейчас травля за поэзию, как травили, например, Бродского, ту же Ахматову?
- Даже если я сейчас напишу целый сборник гневных инвектив по поводу оккупационного режима и, вообще, начну оскорблять Медведева и Путина, никто не обратит внимания. Обращают внимание на телевидение; а то, что полтора десятка таких же сумасшедших, как я, прочтут… Ну и тешьтесь, ребята!

- Можете объяснить, почему вы псевдоним взяли, и почему именно такой?
- Моя настоящая фамилия Запоев сама звучит как псевдоним, причем дурного толка. Если бы я открыл страницу журнала или рукопись, где было бы написано: «Тимур Запоев» - я бы ограничился чтением вот этой фамилии, потому что подумал бы: ну если ты такой пошляк, что выбираешь себе такой псевдоним… знаешь, мне есть чего почитать! Кибиров - это фамилия прабабушки с отцовской стороны. А еще там такая была история - это мне отец рассказывал, я даже в юности и детстве это знал, - что был такой очень дальний родственник Ашчемур Кибиров, который в молодости прославился тем, что истребил известного абрека Зелимхана, национального героя ингушского народа; а в годы Гражданской войны прославился как жестокий гонитель большевиков, уже будучи полковником. И мне это, с моим юношеским зоологическим антикоммунизмом, чрезвычайно казалось симпатичным.


Источник: Нескучный сад, автор: Андрей Кульба

 

«ЛЮДИ ИСТОСКОВАЛИСЬ ПО НОРМАЛЬНОСТИ»


Тимур КИБИРОВ стал дебютантом, он дебютировал в прозе с романом “Лада, или Радость. Хроника верной и счастливой любви”. За него он получил премию журнала “Знамя”, в котором состоялась первая публикация книги. Сегодня мы беседуем о первом прозаическом опыте известного поэта.

– Тимур, я вынужден начать с цитаты из нашей беседы трехлетней давности. На вопрос о прозаических опытах ты ответил: “Покойный Пригов очень мудро говорил: я хочу, чтобы в книге была новая идея прозы, автор должен предложить мне новый способ построения прозаического текста. Этот принцип я применяю к своим прозаическим попыткам”. Тебе удалось реализовать этот принцип в своем романе?
– Мне кажется, да. Сразу оговорюсь: может быть, эта новая идея нова только для меня. Но я чрезвычайно доволен этой книгой, у меня получилось то, что я хотел сделать. Лучше я бы не смог. Я немного изменил своему обычному высокомерно-ленивому пренебрежению к критическим высказываниям по поводу моего творчества и следил за рецензиями на роман. Реакция оказалась скорее положительной, во всяком случае, со стороны тех людей, чье мнение мне интересно. Были и курьезы: критик Кирилл Анкудинов возмутился моим признанием в том, что я кастрировал кота, в свете этого печального факта он выразил сомнение в искренности моего христианского мировоззрения. Должен сказать, что я остаюсь при убеждении, что домашних котов, живущих в большом доме на восьмом этаже, надо кастрировать для их же спокойствия и счастья.

– Ты пошел на довольно рискованный шаг, вплетя в ткань романа диалог автора с воображаемым читателем, в котором напрямую объяснил, зачем ты пишешь эту книгу. Если его изъять, вменяемому человеку понятно, зачем и о чем написан роман, но ты решил высказаться со всей определенностью. Почему?
– Тут нормальное желание быть предельно ясным, я думаю, это одна из обязанностей литератора. Существуют настолько сложные художественные идеи, что о простом их выражении говорить не приходится. Пример – поздний Мандельштам. Я, как человек простодушный, столь сложных идей не созерцаю. Для меня важна внятность высказывания. Это первое. Второе: эта игра показалась мне забавной, хотя она нисколько не новая. Для меня важно было добиться мерцания, о котором часто говорил Пригов. С одной стороны, я стремлюсь, чтобы мои герои были живыми, а с другой – они вполне аллегоричны. С одной стороны, я пытаюсь убедить читателя, что все так и было, а с другой – разрушаю эту иллюзию, объясняя, что все это я придумал для того-то и того-то. Еще одна важная деталь. Мое простодушие, моя сентиментальность, мой пафос связаны не с тем, что я такой дикий осетин, который ничего не читал. Я знаю, что так поступать не положено, знаю, что мне на это скажут, но я считаю необходимым поступить именно так. Поэтому диалог с воображаемым читателем был для меня очень важен. Как ты, наверное, заметил, образ автора в нем не получился таким уж светлым, в итоге он оказывается довольно жалким и в конце концов начинает просто орать, что, к сожалению, при таких дискуссиях обычно и происходит.

– По прочтении романа мне в голову пришла вот какая мысль: тех, кто способен его прочитать, не надо убеждать в том, что сострадание лучше жестокости, а с другой стороны, трудно себе представить молодого человека, для которого эта истина неочевидна, способного прочитать больше десяти страниц из твоей книги.
– Мне моя дочка сказала, что многие ее приятели книгу прочитали и она им понравилась. То, что ты сказал, очень верно, но это относится к любой книге. Да и вообще к современному общению: никого ни в чем нельзя убедить. Я не смогу добиться взаимопонимания с коллегами, которые считают, что в настоящем романе обязательно должно быть написано про клитор или про его вырезание. Почему я с такой тупой настойчивостью проговариваю какие-то вещи, которые, как тебе кажется, очевидны? Многим достойным людям они неочевидны. Им эти истины известны, но со всех сторон от авторитетных людей – писателей, литературных и арт-критиков – доносятся противоположные мнения, появляются естественные сомнения.

– Здесь возникает мерцающий эффект. Я убежден, что в жизни эти авторитетные люди руководствуются прописными истинами, но в литературе хотят борьбы с надоевшим гуманизмом.
– О том, что гуманизм надоел, я слышу часто, но не могу понять, где в последние десятилетия он так уж насаждался. Текст должен быть сложно построенным, но понятным. Когда я читаю “Войну и мир”, я понимаю, с чем ко мне обращается автор. А когда я читаю многих современных авторов, я их не понимаю. Более того, у меня есть подозрение, что они и сами не понимают, чего хотят. Я отдаю себе отчет в том, что произносимое мной не является абсолютной истиной, многое зависит от контекста. В контексте современной культуры того, о чем я говорю, очень не хватает. Если бы вокруг торжествовали мещанская пристойность и сентиментальность, то мне не стоило бы горячиться.

– Можно ли сказать так: ты бы хотел, чтобы наша проза совершила некий зигзаг и вышла к произведениям, пробуждающим “чувства добрые”?
– Ну конечно же, нет! Я не претендую на новую идею прозы, у меня есть новая идея отдельной книжки. Если я продолжу писать прозу, это будет нечто совсем иное. У меня нет рецепта. В конкретном произведении я попытался соединить изощренность литературной формы, увлекательность литературной игры с ясностью смысла.

Что может искусство, в частности литература? Формировать некое представление о мире и некую иерархию ценностей. Книги Толстого и Достоевского, на мой взгляд, способствовали совершенствованию мира и человека. Я твердо убежден, что литература на мир влияет. Понятно, что это влияние не прямолинейное, но оно есть. Когда я в запальчивости что-то говорю, может сложиться впечатление, что я жду книгу, в которой добро названо добром, а зло – злом, после чего все будет хорошо. Естественно, это не так. Но хорошая литература проясняет мозги, а плохая их затуманивает.

– Получается, что формируются два литературных полюса, на одном из них — “чернуха”, на другом – “светлуха”. Каждый существует сам по себе, между ними не пробегает искры. Между ними возможно взаимодействие?
– Оно возможно в сознании читателя, нигде больше они не встретятся. Мне хотелось показать, что “светлуха”, как ты ее назвал, может быть нескучной и увлекательной. К тому же в сегодняшних условиях это ново. Все уже привыкли, что в современном романе нам обязательно объявят: жизнь бессмысленна, трагедия беспросветна и т.д. Все это будет сказано таким языком, что ты обязательно ощутишь себя ребенком-недоумком – все настолько сложно. Моя книга направлена ровно против этого. Почему я в поэзии до тридцати лет занимался полной фигней? Потому что я был твердо убежден, что настоящая поэзия должна быть невероятно метафоричной, необыкновенно сложной и изощренной. Стыдно вспоминать, хотя я подозреваю, что многие мои тогдашние опыты некоторыми современными критиками были бы восприняты на ура. Мне тогда никто не объяснил, что простота – это не синоним примитивности, зачастую это антоним. В конце концов простота – это Пушкин.

– Я как раз и говорю о недостатке артикулированности читательских предпочтений. Реакции критиков заведомо известны, тут сложилось несколько четко очерченных лагерей. Пелевина определили в “писатели номер один”, а почему его книги хороши, так и непонятно. Тебя поместили в клеточку архаической литературы. Структура вроде бы есть, а содержания нет.
– К сожалению, это так. Сложилась модель культуры, в которой, как на хорошо налаженном производстве, создано четкое разделение труда. На мой взгляд, это чудовищно, потому что такая модель противоречит самой идее искусства. Настоящий художник в любом произведении предлагает нам универсальную модель мироздания. Когда писатель прочно осваивается в определенной нише, его произведения перестают быть литературой в полном смысле. Действительно, проще отвечать за свою нишу: я делаю тут одну гайку, зато посмотри – как! Так вытачиваются, к примеру, приключенческие романы. А у настоящего писателя обязательно должен быть замах на универсальность.

– Как теперь будет складываться твоя литературная судьба? Тебе нужно искать переключатель для перехода из прозаического регистра в поэтический?
– То, что я написал, по большому счету не является прозой. Книга построена по законам поэзии – это, скорее, поэма. Технологически она писалась, как пишутся стихи. Я мог писать даже на работе, когда выходил покурить, я работал с каждым абзацем – словечко к словечку. Не говоря уж о том, что в книге довольно много стихов. Теперь я мечтаю написать настоящую прозу – роман романов. Это будет история семьи.

– Сейчас к таким историям обнаружился немалый интерес.
– Да потому что люди истосковались по нормальности. Я предполагаю, что нам есть на что надеяться, что игра еще не закончена, что зло еще не победило. Огромное число наших современников убеждены в обратном. Это вопрос веры – ничего больше. Я не хуже других вижу разгул зла и склонен считать, что мы переживаем последние времена. Но дальше что? Дальше этому нужно противодействовать. Я не говорю о странностях и мерзостях нашей политической жизни, я говорю о жизни вообще и жизни не только российской. На мой взгляд, идут страшные процессы, предсказанные Иоанном Богословом. Происходит разгул безнравственности в буквальном смысле слова: мы можем фиксировать отсутствие нравственности, почти полное отсутствие различения добра и зла. В свое время я смотрел какой-то американский фильм, нудное действие которого разворачивалось в суде, в какой-то момент адвокат дал определение невменяемости: это неспособность отличать добро от зла и неспособность предугадывать последствия своих поступков. Меня это просто поразило! Это обо всех нас, обо всем мире! Этому нужно противодействовать, причем срочно, потому что дело зашло уже очень далеко. С этой убежденностью связана моя, может быть, избыточная горячность, желание все проговорить побыстрее, убедить: давайте браться за ум!

– Но давай вернемся к поэзии. Как у тебя складываются отношения с ней сейчас?
– К сожалению, уже довольно давно я ничего не пишу. Книга забрала у меня много энергии. Но и ввергла меня в состояние упоения. Такое состояние у меня вызывало писание стихов в молодости, не оставляло ощущение чуда, когда находил рифму, например, “народов – природа”. Теперь я его испытал, когда писал прозу. Стихи во мне не шевелятся уже почти год, надеюсь, это продлится недолго. Я созерцаю некоторые идеи, есть даже черновики, но результата пока нет. В судьбе современного писателя есть положительный момент: творчество денег не приносит, я зарабатываю другим и не чувствую себя обязанным писать по книжке в год, чтобы семья не голодала. Поэтому можно себя не насиловать. За этот год можно было написать книжку пристойных стихотворений, но это скучно. Нужна новая – хотя бы для меня – идея, тогда что-то получится.

– К тому же в то время, когда у многих все уже заканчивается, у тебя началась, как сейчас принято говорить, новая карьера – карьера прозаика.
– Я уже был уверен, что этого не произойдет. Как я тебе говорил, я мечтал об этом с юности, но ничего не получалось. А тут вдруг щелкнуло. Сам сюжет был придуман очень давно, отчасти с пьяным вызовом. Как-то был разговор о современной прозе, я стал говорить: надоело все, написать бы роман про какую-нибудь старушку с собачкой и т.д. Потом стал об этом думать, постепенно сюжет и сложился. Годы ушли на то, чтобы придумать, как его реализовать.

Источник: газета "Культура"


Тимур КИБИРОВ: проза

Тимур Юрьевич КИБИРОВ (род. 1955) – поэт: ВидеоПоэзия | Интервью  | Проза | О Человеке | Аудио | Фотогалерея.

Лада, или Радость. Хроника верной и счастливой любви
(фрагмент)


По определению Егоровны Жорик был «озорь, ох и озорь же!», Маргарита же Сергеевна квалифицировала его жестче и, пожалуй, точнее – хулиган и дармоед. Сам я в раннем детстве его очень страшился и втайне им восхищался, в отрочестве и юности – боялся и ненавидел до дрожи, и только в армии, приглядевшись, не то чтобы совсем перестал опасаться или полюбил, но как-то заинтересовался и даже залюбовался им, во всяком случае на втором году службы, когда он меня уже не мог мучить и унижать.

Ну вот, например, история с работой В. И. Ленина «Что делать?». Эта брошюрка вместе с другими такими же ритуальными изданиями годами спокойно лежала в Ленинской комнате, пока на нее не упал взгляд томящегося от преддембельской скуки Жорика. Вспомнив дошкольную шутку, этот ефрейтор тут же написал на обложке ответ на ленинский вопрос – «Снять штаны и бегать!».

Майор Пузырьков через несколько дней обнаружил эту кощунственную надпись и, будучи существом тупым и злобным (кстати, совсем не все политработники были таковы, встречались и вполне себе симпатичные дядьки), предпринял собственное расследование, дабы выявить и наказать святотатца. Для этого, собрав у всей роты тетради с конспектами предписанных ГлавПУРом ленинских трудов (сейчас могу припомнить только «Все на борьбу с Деникиным!»), Пузырьков засел за графологическую экспертизу. Но выследить Жорика он, конечно, не смог; более того – ему открылось такое ужасное и обидное издевательство над всей системой политического воспитания военнослужащих срочной службы, что дурацкая выходка Жоры отступила на задний план. Потому что конспекты черпаков и дедов (бойцов первого года службы Пузырьков не проверял – даже ему было понятно, что им пока не до шуток) все без исключения оказались писаны одной рукой – рукой несчастного салаги Цимбалюка, который на допросе порол совершенную чушь, утверждая, что никто его не заставлял, а просто он сам так любит конспектировать, что вызвался помочь товарищам старослужащим. Деды и черпаки, среди которых был и я, дружно подтвердили эту версию, доведя Пузырькова до полного умоисступления.

Или вот еще картинка – из моего отрочества. Мы с папой гостим в станице Змейской у дяди Заурбека. Заходим в местный книжный магазин. Вслед за нами Жора – да еще какой великолепный – в темных пластмассовых очках, в завязанной выше пупа цветастой рубахе, в клешах ширины необычайной – в общем, сущий волк из «Ну, погоди!». Достав и развернув тетрадный листок, он, сверяясь с написанным, обращается к продавщице:

– «Яма»?
– Что?
– Книга «Яма»?
– Нету.
– Книга «Декамерон»?
– Нет.
– «Нана Золя»?
– Нет.
– Та-а-к. «Итальянская новелла эпохи Возрождения»?
– Нет.
– «Советы молодым супругам»? Тоже нет? Да что ж у вас есть?! Вот так магазинчик!

В Колдунах Жора появился два года назад, в начале лета, сразу после смерти старика Девяткина, чью покосившуюся и страшно захламленную избушку никому неведомые наследники продали каким-то, как утверждала Сапрыкина, «черным риэлторам», которые и вселили в нее так и оставшегося безымянным дедушку-алкоголика и Жору, очевидно, купив у них за бесценок городское жилье.

Дедок тихонько пропивал полученные денежки, никуда практически не выходя из девяткинской избушки, Жора же мгновенно со всеми перезнакомился, со многими выпил и подружился и через три дня впервые был бит Быками – тремя братьями Голощаповыми, прозванными так за соответствующие телосложение, темперамент и мировоззрение. Сначала Жорик, про которого рядовой Масич еще на первом году службы справедливо заметил: «Без п…юлей как без пряников», похаживал мимо «бычьего» дома, распевая: «Тореадор, смелее в бой», но эта тонкая шутка была не понята, поэтому насмешник перешел к менее изысканным дразнилкам – от «Идет бычок, качается, вздыхает на ходу» до простого, но громкого мычания, каковое и послужило причиной избиения. Вообще Жору, неутомимого искателя приключений на собственную задницу, били довольно часто, но моральная победа оставалась неизменно за ним, поскольку, поднявшись с земли и утирая кровавые сопли, он всегда умудрялся произнести нужные слова с нужной интонацией. Например, презрительное: «Ладно, живи! Сёдня День защиты насекомых!» Или устрашающе-мужественное: «Врешь, падла! Жора на мокруху не пойдет!» Иногда он использовал не очень понятное, но эффектное, услышанное от облитого пивом в привокзальной шашлычной интеллигента, – «Думали оскорбить – удручили!» А Быкам он вообще сказал, как Терминатор-I: «Айл би бэк!» Но вот тут как раз вышла накладочка, потому что младший Бык взревел: «Я те, б…, покажу „бебек“!» и снова отправил Жору в нокдаун.

А на пятые сутки своего проживания в выморочной лачуге пришлые алканавты перед рассветом устроили пожар, чуть было не спаливший всю деревню. Слава богу, именно в этот час в Колдуны въезжал на такси сапрыкинский сын. Мертвецки пьяных обитателей избушки удалось вовремя вытащить, но сам домик сгорел дотла, не дождавшись приехавшей через полтора часа пожарной команды из Вознесенска. Жору сильно побил старший Бык, самый неистовый, несмотря на пенсионный возраст, из братьев. Огреб же мой бессмысленный приятель не столько за сам поджог, сколько за циничный восторг, с которым он, глядя на пылающую кровлю, воскликнул: «Ну, блин! Огненная феерия!».

На следующий день погорельцы исчезли: старик навсегда, а Жора до поздней осени, когда тишину ранних ноябрьских сумерек неожиданно осквернило дребезжанье нестроящей гитары, и глумливый голос проорал на всю безлюдную, темную деревню:
     
Когда меня мать рожала,
Вся милиция дрожала!
    

Ну, милиция-то вряд ли, а вот сердечко Александры Егоровны затрепетало как осиновый лист, да и неукротимая Тюремщица вздрогнула и приготовилась к худшему. И совершенно, надо сказать, напрасно. Возвращение блудного Жорика ничем не грозило одиноким обитательницам Колдунов. Наоборот – с ним стало все-таки повеселее, каждый день что-нибудь отчебучит. Он ведь вообще-то сам по себе создание, ей-богу, безобидное и добродушное, если только по дурости и повадливости не подчиняется чьей-нибудь действительно преступной и злой воле, или моде, или идеологии. К несчастью, такая воля и такая идеология, как правило, оказываются тут как тут.

Поселился Жорик в заброшенном магазине, вернее в подсобке, приспособил какую-то дырявую железную бочку вместо печи и зажил себе звериным обычаем, как какой-то пещерный или снежный человек, нисколько, впрочем, не унывая и припеваючи, то есть горланя с утра до ночи, как пожарники у Ильфа и Петрова, «нарочито противным голосом».

По-настоящему отравляло жизнь старух и было и впрямь несносно, особенно на первых порах, именно это непрестанное пенье и бряцание на лишенной третьей струны неведомо где надыбанной гитаре.

Александра Егоровна как-то, не выдержав, робко заметила:

– Что-то не в лад совсем.

– Не в лад! Поцелуй кобылу в зад! Чо б понимала! Колхоз «Красный лапоть»! Да я у Стаса Намина в первом составе играл! На басу… Я просто барэ теперь брать не могу. Видала? – И Жора сунул под нос Егоровне обрубок указательного пальца с вытатуированным перстнем. – Под Кандагаром отстрелили!

И тут же ударил по струнам и завыл:
     
Когда я в душманском зиндане сидел
И помощи ждал от пустыни,
Какой-то козел, салабон, самострел,
С подругой моей мял простыни!
    

И, не останавливаясь, перешел к другой песне о совсем другой войне:
     
Мы придем, увенчанные славой,
С орденами на блатной груди!
И тогда на площади на главной
Ты меня, дешевая, не жди!
И тогда на площади, на главной
Ты…
    

Но и эту песню счел недостаточно пафосной и неожиданно грянул:
     
Офицеры! Россияне!
Пусть свобода воссияет!
    

Перепуганному Чебуреку, впрочем, свое увечье он объяснял впоследствии несколько иначе: «Гляди, Талибан, что твои якудзы со мной сделали!»

Такое творческое и вдохновенное отношение к реальности делает немыслимо трудной задачу жизнеописания Жоры. Мотал ли он действительно срок, и если да, то сколько раз и по каким статьям? То получалось, что он из ревности убил одним выстрелом жену-фотомодель и ее армянина-любовника, то что он был знаменитым киллером по кличке Рикошет, которого разыскивает не только МУР, но и Интерпол, и даже ФБР, то вдруг сообщалось, что он вор в законе и наследник самого Япончика, а то, совсем уж неожиданно, выходило, что Жорик никакой не урка, а, напротив, бывший лучший опер убойного отдела, скрывающийся в Колдунах от мести кровавой цыганской наркомафии и оборотней в погонах. Или что он мастер спорта по кунфу, не рассчитавший силу и уложивший на месте трех ментов, пристававших к слепой девушке-певице в ресторане «Садко». Во всяком случае в Колдунах никаких особо криминальных наклонностей Жорик ни разу не проявил, замечен был только в мелких и глупых хищениях, что пристало, конечно, не кровавому Рикошету, а обыкновенному деревенскому «заворую».

Да даже и с национальностью его не все было очевидно. Вроде как русский, но слишком уж вертлявый, маленький, чернявенький, глаза слишком навыкате, а шнобель такой огромный и такой горбатый, каких у нас по деревням не видано – не слыхано, да еще кучерявая прическа – как у историка Радзинского, хотя и не такого изысканного цвета. Сапрыкина, которую на мякине не проведешь, заподозрила неладное и решила, что парень, видно, не без прожиди, и даже несколько раз в сердцах обозвала его англосаксом. Она ведь была уверена, наслушавшись телевизионных обличений, что англосаксы – это такое культурное и научное название тех же жидомасонов. Но Егоровна с этой версией Жориного происхождения не согласилась: «Да где ж ты видала, чтоб яврей так пил да безобразил!»

О святая простота! Пьют, теть Шура, пьют еще как, не хуже русских и осетин, и, между прочим, безобразничают некоторые нисколько не меньше, уж ты мне поверь!

Да и возраст нашего героя тоже был не совсем ясен – может, тридцать пять, а может, и весь полтинник, никак не разберешь по пропитой и морщинистой от вечного обезьянничанья роже.

В общем, если вам уж так хочется представить себе внешность моего беспутного героя, вообразите себе, пожалуйста, Петрушку Рататуя, ярмарочного Петра Петровича Уксусова, издевающегося над голым барином и немцем-перцем-колбасой и называющего дубинку русской скрипкой, – вот на кого был похож наш хулиган, так что подозрения Маргариты Сергевны оказываются абсолютно беспочвенными: кукла эта вполне великорусская, хотя и очень похожая и на Пульчинеллу, и на Панча. А если приставить рожки и добавить еще немного красноты Жориковой физиономии, получится другой персонаж итальянского театра кукол – Diavolo, ну или, если угодно, классический козлоногий фавн.

Этический облик этого российского сатира полностью обрисовывался его излюбленной частушкой:
     
Не е…и мозга мозгу,
Я работать не могу!
    

И вправду не мог, и не только потому, что лень-матушка родилась раньше, но и потому, что загребущие Жориковы руки росли, по утверждению Сапрыкиной, из жопы, а вот язык зато был не то чтобы хорошо подвешен, но совершенно без костей и без тормозов.

Следует, я думаю, отметить, что Жора являлся этаким стихийным постмодернистом, то есть изъяснялся исключительно цитатами, правда не книжными, а все больше киношными, телевизионными и фольклорными, и, как многие именитые постмодернисты, нисколько не был озабочен тем, что ни происхождение этих цитат, ни их смысл собеседнику зачастую неведомы. Конечно, когда он, опрокинув стакашек, заявлял, что «водку ключница делала», это было всем понятно, но представьте недоумение Сапрыкиной, услышавшей от купившего у нее шкалик самогонки Жорика: «Распутин должен быть изображен два раза!» да еще с дурацким немецким акцентом! Иногда, впрочем, Жора цитировал и литературную классику: например, после того как компания положительно решала вопрос «Не послать ли нам гонца за бутылочкой винца?», он, завязывая шнурки, неизменно декламировал: «И он послушно в путь потек и к утру возвратился с ядом!».

И, конечно же, как многие поколения русских забулдыг и мелкой шпаны, неизменно уверял собутыльниц и случайных попутчиц, что это он раньше был «весь как запущенный сад, был на женщин и зелие падкий», а ныне как раз наоборот – «запел про любовь и отрекается скандалить».

Ну и «Луку Мудищева», ясен пень, знал назубок, от начала до конца, как «Отче наш».

То, что Жора представлял собой советский, удешевленный и суррогатный, вариант Ноздрева-Хлестакова, – это само собой, тут не о чем и говорить, но мне иногда, в минуты сентиментальной расслабленности и маниловской мечтательности, представляется, что, воспитай его не пьющая-гулящая мамаша на фабричной окраине, а какие-нибудь викторианские тетушки, мог бы из него вырасти такой же очаровательный оболтус, как Берти Вустер или, скажем, любитель искрометного вина и возвышенной поэзии мистер Свивеллер. Да хотя бы и Барт Симпсон.

Ну а так он, конечно, больше всего напоминал того страшненького парнишку из оденовского «Щита Ахиллеса»:
     
That girls are raped, that two boys knife a third
Were axioms to him, who’d never heard
Of any world where promises were kept,
Or one could weep because another wept
.[2]    

6. ВЫБОР ЛАДЫ

Пред испанкой благородной
Двое рыцарей стоят.
Оба смело и свободно
В очи прямо ей глядят.
Блещут оба красотою,
Оба сердцем горячи,
Оба мощною рукою
Оперлися на мечи.
Жизни им она дороже
И, как слава, им мила;
Но один ей мил – кого же
Дева сердцем избрала?

        Александр Сергеевич Пушкин


– Но-но-но! Руки прочь! Ща спущу Рекса, обе без кадыков останетесь! Рекс, фас! – куражился хмельной бесстыдник.

– Каких кадыков?! Какой на х…р Рекс?! Это ж сука!

– Сама ты… Во блин, и правда… Эх, Рекс, Рекс! Как же ты так, братуха? Вот беда-то… Ну ничего, ничего… Не ссы, Капустин… Еще лучше даже! Будем заводчиками.

– Отдавай собаку, сволочь!

– Рит, а может и правда… – робко вступила баба Шура.

– Что еще правда?

– Может, не Лада? Какая-то она вроде не такая…

Ладу действительно нелегко было узнать в этом замызганном, жалком животном с прижатыми ушами и поджатым хвостом. Боялась она в данный момент, конечно, не Жорика, с которым, признав в нем брата по разуму, уже вполне поладила, и не Егоровну (уж ее-то ни одно живое существо бы не испугалось), а большую и крикливую Тюремщицу.

– Да ты в уме ль, старая? Вон же на ошейнике – Лада!

На ошейнике действительно еще сохранялась старательная фломастерная надпись с именем собаки и капитанским телефоном.

– Ничего не доказывает. На сарае х… написано… И вообще, я, блин, добросовестный приобретатель!.. Без рук, Ритусик, только без рук!.. Пусть сама решает!

– Кто решает?!

– Сама… Рекс!

– Господи, да что ж за дурак за такой!

– Я дурак, а ты рабочий, я нас…л, а ты ворочай! – машинально отреагировал Жора и получил наконец давно заслуженную звонкую затрещину.

Лада, хранящая до этого момента настороженное молчание, зашлась в испуганном лае. Сапрыкина попятилась.

– Ага! Очко-то не железное? Молодец, Рекс, молодец! Благодарю за службу! Будете представлены к награде!

Тут Александра Егоровна решилась-таки воззвать к разуму и совести:

– Жор, ну правда! Ну отдай собачку. Ну на кой она тебе? Я ведь Лешке пообещала, ну вот приедет он, что я ему скажу?

– Что-о-о?! Менту лучшего друга сдать?! Менту?! Тебе б отдал, Егоровна, вот б…я буду, но менту!.. Да я ее лучше своей рукой… Я тебя породил, я тебя и…

– Это я тебя убью сейчас, рожа твоя бесстыжая!

Если б Сапрыкина была менее яростной, а Егоровна более циничной, им было бы совсем не трудно сообразить, что от силы часа через полтора, когда наступит неизбежное похмелье, Жора сдаст кого угодно и кому угодно за сто миллилитров любой спиртосодержащей жидкости. Но Маргарита Сергевна слишком жаждала немедленной справедливости, Егоровна была чересчур удручена и доверчива, а Жора уж очень расшалился и стал нести уже какую-то запредельную ахинею о неотъемлемых правах собачьей личности.

Выбор оставался за Ладой.

И вот баба Шура и Жора, словно Пушкин с Дантесом, встали на равном расстоянии от Сапрыкиной (якобы равном – отмерял-то Жора), держащей на замусоленной веревке вновь притихшую злосчастную собачку.

– По счету три – зовите. Раз! Два! Три!

– Лада! – жалко пискнула Александра Егоровна.

А бессовестный Жора и не думал звать придуманного Рекса. Присев на корточки он зачмокал губами и засюсюкал: «Лада, Лада, Лада! На!». И подло протянул в сторону спущенной с веревки героини огрызок краковской колбасы, которая, кстати, и послужила поводом для знакомства Жоры и Лады у ильинского продмага.

И в очередной раз в истории нашего падшего мира наглый материализм и бессовестная ложь одержали победу! И в очередной раз – утешьтесь – победа эта была не окончательной и не вечной, хотя и очень обидной и болезненной.

Конечно, возмущенная Сапрыкина заставила Жору все переиграть еще раз, обязала его даже кричать «Рекс», но выбор-то уже был сделан, и колбасой все еще пахло.

Егоровна, как честный человек, признала поражение и не пыталась уже урезонить торжествующего хулигана.

Тюремщица, обругав всех участников поединка, включая Ладу, последними словами, пригрозив различной тяжести карами, отправилась домой утешаться сериалом «Пахан-3», баба Шура чуть не плача осталась одиноко сидеть на своей давно скособочившейся скамейке, Жора, торжествуя, вел Ладу к своему логову, шутовски печатал строевой шаг и орал дембельский марш «Прощание славянки»: «Лица дышат отвагой и гордостью, под ногами гудит полигон», а время между тем шло и шло, и момент похмельной истины неумолимо приближался.

7. НОВАЯ ЖИЗНЬ

Услышь, услышь меня, о Счастье!
И, солнце как сквозь бурь, ненастье,
Так на меня и ты взгляни;
Прошу, молю тебя умильно,
Мою ты участь премени;
Ведь всемогуще ты и сильно
Творить добро из самых зол;
От божеской твоей десницы
Гудок гудит на тон скрыпицы
И вьется локоном хохол.


        Гаврила Романович Державин

Некогда классик французской литературы Стендаль, выказывая острый галльский смысл, разработал теорию кристаллизации любви, то есть уподобил развитие этого чувства следующему химическому процессу: «Если в соляные копи Зальцбурга бросить веточку и вытащить ее на следующий день, то она оказывается преображенной. Скромная частица растительного мира покрывается ослепительными кристаллами, вязь которых придает ей дивную красоту». И хотя философ Ортега-и-Гассет пренебрежительно опровергает эту теорию, и даже намекает на малую осведомленность автора «Пармской обители» в этом вопросе, но сама метафора мне все-таки кажется точной и многое объясняющей.

Обида ли на жуликоватого односельчанина, жалость ли к убогой собачке, досада ли на собственную неспособность постоять за свои права явилась той скромной частицей, которой предстоит расцвести дивным сиянием, или же Егоровна просто, как Татьяна Ларина, да не покажется это уподобление смешным, «ждала кого-нибудь», чтобы наградить его нерастраченной и невостребованной многие годы нежностью, но процесс пошел. Хотя сама Гогушина еще об этом не догадывалась.

Сокрушенно посидев еще некоторое время на скамеечке, баба Шура вздохнула и, прихрамывая больше обычного и морщась от разболевшейся ноги, пошла домой.

«Вот же дурная какая, – думала она про Ладу, рассеяно гладя гудевшего как трансформатор Барсика. – Ну как же она там будет с этим охламоном? Он-то и сам не знамо на что живет… Надо еду-то ее отнести, что ли… – И тут Баба Шура вспомнила про заветную красненькую бумажку: деньги-то теперь тоже, выходит, не ее, а Жориковы. – Ведь пропьет же в одночасье. И куда ему такие-то деньжища… – Но тут же строго себя оборвала: – А вот это уж не твое дело, чужие деньги жалеть… Да пусть хоть обопьется, прости господи!»

Эх, знал бы Жора, что, потерпи он еще минут пятнадцать, и стал бы обладателем пяти ментовских тысяч! А это ж как минимум двадцать пять литров – и это если магазинной и не самой дешевой водки, а уж сколько самогону – даже подумать страшно! Но, как писал в объяснительной записке мой однополчанин рядовой Дымьянчук: «Напала нетерплячка!».

Трубы горели и звали в поход.

Вообразите же изумление Александры Егоровны, вышедшей уже на крыльцо с мешком собачьего корма, при виде входящих в калитку Жоры с Ладой!

– Егоровна! Купи собаку!

Вот мы б небось задохнулись бы от возмущения и негодования, а бабе Шуре стало смешно.

– А дорого ль берешь, купец именитый?

– Да что, сама видишь, пес породистый, не лает не кусает, а в дом не пускает! Так что меньше литра – никак!

– Собачка знатная, конечно, да вот беда – нету литра-то.

– А сколько есть?

– Ну, стопочку б, может, и налила б!

– Да что ж вы, кровопийцы, творите?! Кулачье недорезанное! На народном горе наживаетесь?!

– Ты сам горе народное, дурень.

– Назовите настоящую цену!

– Настоящая цена и тебе-то самому вместе с собакой – хрен с полтиной. Ну так уж и быть – стакан!

– И закусить. Огурчика там, капусточки…

– А что, колбаску-то всю собачка съела? Как ее кличка-то, я запамятовала? Рекс, кажись?

– Харэ, Егоровна! Промедление смерти подобно!

– Ладно уж. Жди здесь! – остановила Егоровна шустрого Жору, попытавшегося проникнуть в избу и разведать, где припрятана славная гогушинская самогонка.

Вот так Лада, словно арап Петра Великого (если, конечно, верить Булгарину), оказалась вновь у бабы Шуры.

– Ну что? Набегалась? Эх ты, колбасница! – укоризненно обратилась к ней новая хозяйка.

Лада неуверенно помахала хвостом.

– Грязная-то ты какая. Вот мне радость-то собак чужих купать… Ну что тычешься? стыдно?.. Рекс! – хмыкнула Егоровна, а Лада, почувствовав, что на нее не только не злятся, а, кажется, даже наоборот, затявкала и забегала вокруг старушки в ожидании ласки или игры, ну и, конечно, чего-нибудь вкусненького.

О Человеке: Александр Архангельский и многие другие о Тимуре Кибирове

Тимур Юрьевич КИБИРОВ (род. 1955) – поэт: ВидеоПоэзия | Интервью  | Проза | О Человеке | Аудио | Фотогалерея.

Александр Архангельский

Сравнительно широкий читатель узнал о существовании поэта по имени Тимур Кибиров во времена перестройки и гласности. Рижская «Атмода» напечатала вольное «Послание Льву Семеновичу Рубинштейну», где название газеты «Правда» попало в недопустимо иронический контекст: «Ты читал газету «Правда»? Что ты, Лева, почитай! Там такую пишут правду, плещет гласность через край!». Главная газета страны ответила; «Литературка» тоже не удержалась; лучшей рекламы невозможно было придумать. И большей опасности нельзя было представить. О соблазне мимоходящей перестроечной славы не говорю; хватило бы и репутации «соловья перестройки» - интерес к стихам Кибирова был бы утрачен вместе с концом громокипящей эпохи. «Кто так рано весной запоет, Тот без голоса к лету останется».

Тимур ли Кибиров выбрал другой путь, другой ли путь выбрал Тимура Кибирова, но его литературная судьба сложилась принципиально иначе…

В кибировских сборниках «Сантименты» (Белгород, 1993) и «Стихи о любви» (М.: Цыкады, 1993) собрана своего рода «поколенческая классика», литературный памятник языковому мышлению тех, кому от 25 до 40; кибировский сленг совершенно непохож на сленг Евтушенко или Бродского. И хотя Кибирова принято считать постмодернистом, (…) если что здесь и цитируется, то весь смысловой объем русской словесности, без деления на «чистое» и «нечистое», на «советское» и «несоветское»; все, что входило в читательский обиход 60-80-х годов ХХ столетия, подлежит переработке, дистанцированию, «снятию»…

Человек кибировского поколения знает, помнит и понимает многое, но вместо «соловьиного сада» получает в наследство скворечник, чтобы проскрипеть, проскворчать о самом главном, своем, вечном…

Там, где запечатлевается «советский стиль», реанимируются 50-е годы, создается бессмертный образ «девушки с веслом», не обойтись без радиогимна «стенам древнего Кремля»; там же, где с детской доверчивостью говорится о непонятной, необъяснимой, алогичной, иррациональной любви к этому вот, какое есть, отечеству, неизбежно присутствие пионерской песенки «То березка, то рябинка...».

На этом языке многие в 70-80-е года пытались выразить зарождающееся отечестволюбивое чувство, а последующее воспитание и самовоспитание мало что добавило к этому языковому опыту: «Это все мое родное,/ Это все хуе-мое!»...
Но это и есть его истинная цель - сказать о том, о чем уже, кажется и невозможно говорить (…) Именно поэтому сквозной темой кибировской поэзии и становится языковая трагедия русской культуры, одновременная неизбежность и невозможность исполнения «дарования как поручения»:

Сергей Гандлевский

Стихи Тимура Кибирова прозвучали вовремя и были услышаны даже сейчас, когда отечественная публика развлечена обилием новых забот и интересов.

Для беспокойных азартных художников - Кибиров из их числа - литература не заповедник, а полигон для сведения счётов с обществом, искусством, судьбою. И к этим потешным боям автор относится более чем серьёзно. Прочтите его «Литературную секцию» и - понравятся вам эти стихи или нет, - но вас скорее всего тронет и простодушная вера поэта в слово, и жертвенность, с которой жизнь раз и навсегда была отдана в распоряжение литературе.

Приняв к сведению расхожую сейчас эстетику, Кибиров следует ей только во внешних её проявлениях - игре стилей, цитатности. Постмодернизм, который я понимаю, как эстетическую усталость, оскомину, прохладцу, прямо противоположен поэтической горячности нашего автора. Эпигоны Кибирова иногда не худо подделывают броские приметы его манеры, но им, конечно, не воспроизвести того подросткового пыла - да они бы и постеснялись: это сейчас дурной тон. А между тем именно «неприличная» пылкость делает Кибирова Кибировым. Так чего он кипятится?

Он поэт воинствующий. Он мятежник наоборот, реакционер, который хочет зашить, заштопать «отсюда и до Аляски». Образно говоря, буднично одетый поэт взывает к слушателям, поголовно облачённым в жёлтые кофты. И по нынешним временам заметное и насущное поэтическое одиночество ему обеспечено.

В произведениях последних лет Кибиров все более осознанно противопоставляет свою поэтическую позицию традиционно-романтической и уже достаточно рутинной позе поэта-бунтаря, одиночки-беззаконника. Кибировым движут лучшие чувства, но и выводы холодного расчёта, озабоченного оригинальностью, подтвердили бы и уместность, и выигрышность освоенной поэтом точки зрения. (…)

Поэтическая доблесть Кибирова состоит в том, что он одним из первых почувствовал, как провинциальна и смехотворна стала поза поэта-беззаконника. Потому что грёза осуществилась, поэтический мятеж, изменившись до неузнаваемости, давно у власти, «всемирный запой» стал повсеместным образом жизни и оказалось, что жить так нельзя. Кибиров остро ощутил родство декадентства и хулиганства. Воинствующий антиромантизм Кибирова объясняется тем, что ему стало ясно: не призывать к вольнице впору сейчас поэту, а быть блюстителем порядка и благонравия. Потому что поэт связан хотя бы законами гармонии, а правнук некогда соблазнённого поэтом обывателя уже вообще ничем не связан. (…)

Именно любовь делает неприязнь Кибирова такой наблюдательной. Негодование в чистом виде достаточно подслеповато. Целый мир, жестокий, убогий советский нашёл отражение, а теперь и убежище на страницах кибировских произведений. Сейчас прошлое стремительно и охотно забывается, как гадкий сон, но спустя какое-то время, когда успокоятся травмированные очевидцы, истлеют плакаты, подшивки газет осядут в книгохранилищах, а американизированным сленгом предпочитающих пепси окончательно вытеснится советский новояз, этой энциклопедии мёртвого языка цены не будет.
Многие страницы исполнены настоящего веселья и словесного щегольства. Жизнелюбие Кибирова оборачивается избыточностью, жанровым раблезианством, симпатичным молодечеством. Недовольство собой, графоманская жилка, излишек силы заставляют Кибирова пускаться на поиски новых и новых литературных приключений. Заветная мечта каждого поэта - обновиться в этих странствиях, стать вовсе другим, - конечно, неосуществима, но зато какое широкое пространство обойдёт он, пока вернётся восвояси. (…)

Кибиров говорит, что ему нужно кому-нибудь завидовать. Вот пусть и завидует себе будущему, потому что в конце концов самый достойный соперник настоящего художника только он сам, его забегающая вперёд тень.
1993

Андрей Левкин

Тимур Кибиров - самый трагический русский поэт последних десяти лет (как минимум, учитывая и Бродского).

Трагизм Кибирова является следствием, например, даже таких его ходов, как переиначивание и перевирание цитат: ему приходится тут стать трагиком хотя бы потому, что цитаты вот оказались такими непрочными, что допускают себя переиначить.
1999

Леонид Костюков

В середине восьмидесятых Тимур Кибиров ошеломил московских слушателей поэзии редким устройством стиха - частями смешно, а в целом серьезно. Далее автор варьировал темы и жанры, но не ломал поэтический строй.

Считается, что поэзию любят непонятно за что. К Кибирову это не относится - мы ценим его стихи за то же, за что ценят хорошего собеседника. За юмор, ум, точность, вкус, меру, культуру. (Кстати, американцы хвалили Бродского примерно по тому же списку.) Если Тимур вступает в своих стихах в полемику - не с нами, а с кем-то глупым и чужим, - то автор не просто прав, а тысячу раз прав. Мы целиком и полностью на стороне поэта.
2001

Олег Лекманов

Хорошо помню, как в конце 80-х годов мы с друзьями открыли для себя стихи Тимура Кибирова. Это было ощущение, близкое к счастью: появился наш поэт. Наши мечты, нашу ненависть, наши страхи, наши кухонные разговоры он отчеканил во времяустойчивые, потому что - стихотворные, строки. Он стал голосом нашего и предыдущего поколений, сказал за нас то, что мы должны были сказать, но по косноязычию не умели. Он с полным правом мог бы повторить вслед за Мандельштамом: «Я говорю за всех с такою силой, / Чтоб нёбо стало небом».

Нужно заметить, что никакого такого особенного постмодернизма или концептуализма мы в строках Кибирова не различали. Обыгрывание советских штампов? Так и все мы увлеченно предавались этому занятию. Развернутые цитатные фейерверки? Так и на кухнях мы переговаривались друг с другом сплошь цитатами из Галича и Мандельштама, приправленными клише из песен Лебедева-Кумача и Матусовского - Долматовского… Кибиров же говорил со всеми нами (цитируем Андрея Немзера) на языке «гибком и привольном, яростном и нежном, бранном и сюсюкающем, песенном и ораторском, темном и светлом, блаженно бессмысленном и предельно точном языке русской поэзии. Живом, свободном и неисчерпаемом».

Нисколько не раздражала нас изрядная длина большинства текстов Кибирова, так называемые «кибировские километры», которые ему потом часто ставили в вину. В этих «километрах» чувствовалось напряженное и живое поэтическое дыхание, в них зримо выразилась сама позднесоветская эпоха - вязкая, тоскливая, при каждом удобном и неудобном случае норовившая подменить нормальное человеческое слово суконным новоязовским штампом.
2006

Елена Фанайлова

Есть несколько аксиом, которые касаются Тимура Кибирова. Он один из самых популярных русских поэтов. Его стихи вошли в учебник по русской литературе ХХ столетия. Его творчество приводят в пример, когда говорят о постмодернизме. Кибиров все время переиначивает классические цитаты, делает их смешными и современными.
Читатели его любят, потому что он удивительно человечный поэт, а также пользуется привычными нормами русского стихосложения, то есть рифмой и метрами. Иногда те же самые читатели ругают Кибирова за употребление ненормативной лексики.

Кибиров - один из немногих современных поэтов, который регулярно пишет поэмы и просто очень длинные повествовательные стихи. А это большое искусство, поколением русских постмодернистов практически утраченное. То есть у Кибирова имеется тяга к эпическому размаху. Он любит Державина и Ломоносова. Да и вообще - мил ему весь корпус русской и советской поэзии, который он нещадно пародирует. Истерический смех вызывала поэма Кибирова про детство и юность Константина Устиновича Черненко. Мы ее читали на кухне с друзьями в конце восьмидесятых параллельно с прослушиванием по кассетнику песни про Старика Козлодоева.

Кибирова все почему-то считают ироничным и остроумным поэтом. Между тем он типичный моралист. Одна из последних его книг («Улица Островитянова») - ужасно грустная, не сказать - трагическая книга. В ней Кибиров перестает писать в рифму (что затем продолжит в последующих сборниках). А еще Кибиров - один из немногих поэтов, которые пишут об истории.

Михаил Гаспаров

Поэты обычно не любят, когда хвалят их ранние стихи: им кажется, что это обидно для их теперешних стихов. Я прошу позволения нарушить этот этикет и сказать о ранних стихах Кибирова - стихах-цитатах, стихах-монтажах, стихах-центонах. Был такой латинский жанр «центоны»: стихи, составленные целиком из чужих строчек. На это были похожи поэмы Кибирова восьмидесятых годов - такие, как «Сквозь прощальные слезы» и «Льву Рубинштейну»: описание отходящего советского времени словами и строчками этого самого советского времени, а заодно и досоветского.

Напоминаю почти наудачу строки из послания Рубинштейну.

Солнце всходит и заходит,
Тополь листья теребит.
Все красиво. Все проходит.
«До свиданья», говорит…
Наших деток в средней школе
Раздавались голоса.
Жгла сердца своим глаголом
Свежей «Правды» полоса…
То березка, то рябина,
То река, а то ЦК,
То зэка, то хер с полтиной,
То сердечная тоска!..
По долинам и по взгорьям,
Рюмка колом, комом блин.
Страшно, страшно поневоле
Средь неведомых равнин!..


Смешно? Смешно, хотя говорится в этой поэме, ни много, ни мало, о конце света, и оптимистический конец приделан к ней больше по инерции бодрого стихотворного размера. Размер этот называется четырехстопный хорей, и он умеет делать веселым, народным и песенным почти все, что им ни пишешь. Поэтому цитаты из Пушкина, Окуджавы, частушек и советских песен сплавляются здесь воедино без особенного труда.

А теперь напоминаю поэму «Сквозь прощальные слезы». Внимание: стихотворный размер здесь другой, называется: трехстопный анапест.

Эх, заря без конца и без края,
Без кона и без края мечта!..
Это есть наш последний денечек,
Блеск зари на холодном штыке!
…Никогда уж не будут рабами
Коммунары в сосновых гробах…
Покоряя пространство и время,
Алый шелк развернув по ветру,
Пой, мое комсомольское племя,
Эй, кудрявая, пой поутру!


И так далее:

И акын в прикаспийских просторах
О батыре Ежове поет.


Кажется: прием тот же, монтаж такой же, можно продолжать до бесконечности. На самом деле - нет. У этого размера, у трехстопного анапеста нет такой заранее заданной сложившейся интонации, как у предыдущего, - нет интонации, всему подсказывающей готовое настроение и смысл. В русской поэзии он звучит то Блоком, то Некрасовым, а свести Блока и Некрасова в один строй не так-то легко. А Кибиров сумел это сделать. Он привел их к одному знаменателю, и к какому? К советской массовой песне. Советские песни таким размером, конечно, были, но их было не так уж много: это уже после Кибирова нам кажется, что их много. Кто внимателен, тот заметил: в этих строчках то и дело легкими перестановками к нашему ритму подгоняются и строчки из совсем других размеров. Всю эту тонкую работу в размахе многостраничной поэмы молодой Кибиров сделал безукоризненно. Этот анапест уже почти независимо от содержания становится у него знаком советской культуры в целом - теперь, после Кибирова, он будет напоминать о сталинских парадах в каких угодно и в чьих угодно стихах. Создать такой мощный звуковой образ - поверьте мне как филологу - это не шутка, это подвиг. А Кибиров после нескольких поэм распростился с этой манерой, потому что решил: это слишком легко. И стал писать в новых своих манерах, а мы - неравнодушно следить за ним.

Наталья Иванова

На мой домашний неформальный вопрос о чтении стихов в детстве Кибиров назвал два имени: Лермонтов и Гамзатов.

Его поэзия проявляет в читателе весьма противоречивые чувства, - все равно как махнуть стакан портвейна, закусив его валидолом, - и не случайно одну из первых книг Кибиров назвал «Сантименты». Но простодушно чувствительная интонация стихов, подпитанная узнаванием «общих мест» (название первого кибировского сборничка в составе коммуналки, отошедшей в советское прошлое «кассеты»), коварно обманчива. Наивность, чувствительность и даже, прошу прощения, банальность - лишь первое и безусловно спровоцированное автором впечатление, первовкусие. Когда б меня спросили, «мастер» ли Кибиров, - ответ умозрительному Сталину прозвучал бы незамедлительно: конечно, мастер. (И широкая грудь осетина.) Мастер, воскресивший позднюю советскую эпоху - во всем ее живом ужасе: советские ихтиозавры не в музее заизвесткованные позвоночники выставляют, а бродят по страницам, взывая к сочувствию.

«Все перепуталось» в языке, на котором говорят и думают в России: рядом, вместе звучат «контекст» и «параша», «утро туманное» и «дискурс с дискyрсом». (Авторский комментарий: «дикие все имена».) Для Кибирова «дикость» - новый словарь, а серебряный (ушедший) и даже гипсовый (уходящий) вызывает у него приступы иногда рвотной, но ностальгии. Время истекает, уходит и словарь, в том числе - словарь персонажей; и Кибиров успевает еще до момента исторического застывания всадить в янтарь небольшого стихотворения (с учетом парафраза) Парфенова и Черненко, Мандельштама и Пушкина, Мориц и Рубинштейна, Парщикова с Овидием, Доренко, Пригова и Пелевина. Не говоря уж о группе «Стрелки». Для Кибирова нет области «плохого вкуса», нет вульгарного - любуясь, он помещает китч в высокое пространство. С холодным вниманием посмотришь вокруг - / какая параша, читатель и друг! // Когда же посмотришь с вниманьем горячим, / увидишь все это немного иначе.
Но и мастерство, это безусловное качество Кибирова-перфекциониста, отнюдь не исчерпывает особенности Кибирова-поэта. Между обманчивой наивностью и действительной изощренностью раскинулась, как его же, кибировская, Россия среди морей, - подлинная территория поэта: но живой русский язык. Кибиров, постоянно пробующий его на зубок, вывернул новояз наизнанку, снабдив его легким, летучим центоном, - привил-таки лермонтовскую розу к гамзатовской осине.
И она зацвела.

Андрей Немзер

Суть поэзии Кибирова в том, что он всегда умел распознавать в окружающей действительности «вечные образцы». Гражданские смуты и домашний уют, любовь и ненависть, пьяный загул и похмельная тоска, дождь и листопад, модные интеллектуальные доктрины и дебиловатая казарма, «общие места» и далекая звезда, старая добрая Англия и хвастливо вольтерьянская Франция, денежные проблемы и взыскание абсолюта, природа, история, Россия, мир Божий говорят с Кибировым (а через него - с нами) только на одном языке - гибком и привольном, яростном и нежном, бранном и сюсюкающем, песенном и ораторском, темном и светлом, блаженно бессмысленном и предельно точном языке русской поэзии. Всегда новом и всегда помнящем о Ломоносове, Державине, Лермонтове, Некрасове, Ходасевиче, Мандельштаме, Пастернаке. И - что поделать - Баратынском, Хомякове, Блоке, Маяковском. Не говоря уж о Пушкине.

Много чего хлебнув, ощутив мерзкий вкус страха и греха, зная о всеобщем нестроении и собственной слабости, Кибиров упрямо стоит на своем - не устает благодарить Создателя и пишет стихи. Как в пору прощания с советчиной, когда «некрасовский скорбный анапест», незаметно превращаясь в набоковский, забивал слезами носоглотку. Как в блаженные, но тайно тревожные годы «Парафразиса». Как на рубеже тысячелетий, когда уют дома на улице Островитянова сменялся болью «нотаций», а измотанный мучительной счастливой игрой Амура лирический герой справлял одинокий «полукруглый» юбилей. Как в ликующе наглом Солнечном городе, где «полоумному» стихоплету отведена роль заезжего (то есть чужого и ненужного) Незнайки. Так и сейчас - победно восклицая «С нами Бог! Кара-барас!», заполняя кириллицей поля «А Shropshire Lad», выстраивая волшебный дворец трех поэм, Кибиров остается Кибировым. Случай всякий впереди.

Источник: kibirov.poet-premium.ru/ .
 Карта сайта

Анонсы




Персоны

АВЕРИНЦЕВ АРАБОВ АРХАНГЕЛЬСКИЙ АСТАФЬЕВ АХМАТОВА АХМАДУЛИНА АДЕЛЬГЕЙМ АЛЛЕГРИ АЛЬБИНОНИ АЛЬФОНС АЛЛЕНОВА АКСАКОВ АРЦЫБУШЕВ АДРИАНА БУНИН БЕХТЕЕВ БИТОВ БОНДАРЧУК БОРОДИН БУЛГАКОВ БУТУСОВ БЕРЕСТОВ БРУКНЕР БРАМС БРУХ БЕЛОВ БЕРДЯЕВ БЕРНАНОС БЕРОЕВ БРЭГГ БУНДУР БАХ БЕТХОВЕН БОРОДИН БАТАЛОВ БИЗЕ БРЕГВАДЗЕ БУЗНИК БЛОХ БЕХТЕРЕВА БУОНИНСЕНЬЯ БРОДСКИЙ БАСИНСКИЙ БАТИЩЕВА БАРКЛИ БОРИСОВ БУЛЫГИН БОРОВИКОВСКИЙ БЫКОВ БУРОВ БАК ВАРЛАМОВ ВАСИЛЬЕВА ВОЛОШИН ВЯЗЕМСКИЙ ВАРЛЕЙ ВИВАЛЬДИ ВО ВОЗНЕСЕНСКАЯ ВИШНЕВСКАЯ ВОДОЛАЗКИН ВОЛОДИХИН ВЕРТИНСКАЯ ВУЙЧИЧ ГАЛИЧ ГЕЙЗЕНБЕРГ ГЕТМАНОВ ГИППИУС ГОГОЛЬ ГРАНИН ГУМИЛЁВ ГУСЬКОВ ГАЛЬЦЕВА ГОРОДОВА ГЛИНКА ГРАДОВА ГАЙДН ГРИГ ГУРЕЦКИЙ ГЕРМАН ГРИЛИХЕС ГОРДИН ГРЫМОВ ГУБАЙДУЛИНА ГОЛЬДШТЕЙН ГРЕЧКО ГОРБАНЕВСКАЯ ГОДИНЕР ГРЕБЕНЩИКОВ ДЮЖЕВ ДЕМЕНТЬЕВ ДЕСНИЦКИЙ ДОВЛАТОВ ДОСТОЕВСКИЙ ДРУЦЭ ДЕБЮССИ ДВОРЖАК ДОНН ДУНАЕВ ДАНИЛОВА ДЖОТТО ДЖЕССЕН ЖУКОВСКИЙ ЖИДКОВ ЖУРИНСКАЯ ЖИЛЛЕ ЖИВОВ ЗАЛОТУХА ЗОЛОТУССКИЙ ЗУБОВ ЗАНУССИ ЗВЯГИНЦЕВ ЗОЛОТОВ ИСКАНДЕР ИЛЬИН КАБАКОВ КИБИРОВ КИНЧЕВ КОЛЛИНЗ КОНЮХОВ КОПЕРНИК КУБЛАНОВСКИЙ КУРБАТОВ КУЧЕРСКАЯ КУШНЕР КАПЛАН КОРМУХИНА КУПЧЕНКО КОРЕЛЛИ КИРИЛЛОВА КОРЖАВИН КОРЧАК КОРОЛЕНКО КЬЕРКЕГОР КРАСНОВА ЛИПКИН ЛОПАТКИНА ЛЕВИТАНСКИЙ ЛУНГИН ЛЬЮИС ЛЕГОЙДА ЛИЕПА ЛЯДОВ ЛОСЕВ ЛИСТ ЛЕОНОВ МАЙКОВ МАКДОНАЛЬД МАКОВЕЦКИЙ МАКСИМОВ МАМОНОВ МАНДЕЛЬШТАМ МИРОНОВ МОТЫЛЬ МУРАВЬЕВА МОРИАК МАРТЫНОВ МЕНДЕЛЬСОН МАЛЕР МУСОРГСКИЙ МОЦАРТ МИХАЙЛОВ МЕРЗЛИКИН МАССНЕ МАХНАЧ МЕЛАМЕД МИЛЛЕР МОЖЕГОВ МАКАРСКИЙ МАРИЯ НАРЕКАЦИ НЕКРАСОВ НЕПОМНЯЩИЙ НИКОЛАЕВА НАДСОН НИКИТИН НИВА ОКУДЖАВА ОСИПОВ ОРЕХОВ ОСТРОУМОВА ОБОЛДИНА ОХАПКИН ПАНТЕЛЕЕВ ПАСКАЛЬ ПАСТЕР ПАСТЕРНАК ПИРОГОВ ПЛАНК ПОГУДИН ПОЛОНСКИЙ ПРОШКИН ПАВЛОВИЧ ПЕГИ ПЯРТ ПОЛЕНОВ ПЕРГОЛЕЗИ ПЁРСЕЛЛ ПАЛЕСТРИНА ПУЩАЕВ ПАВЛОВ ПЕТРАРКА ПЕВЦОВ ПАНЮШКИН ПЕТРЕНКО РАСПУТИН РЫБНИКОВ РАТУШИНСКАЯ РАЗУМОВСКИЙ РАХМАНИНОВ РАВЕЛЬ РАУШЕНБАХ РУБЛЕВ РЕВИЧ РУБЦОВ РАТНЕР РОСТРОПОВИЧ РОДНЯНСКАЯ СВИРИДОВ СЕДАКОВА СЛУЦКИЙ СОЛЖЕНИЦЫН СОЛОВЬЕВ СТЕБЛОВ СТУПКА СКАРЛАТТИ САРАСКИНА САРАСАТЕ СОЛОУХИН СТОГОВ СОКУРОВ СТРУВЕ СИКОРСКИЙ СУИНБЕРН САНАЕВ СИЛЬВЕСТРОВ СОНЬКИНА СИНЯЕВА СТЕПУН ТЮТЧЕВ ТУРОВЕРОВ ТАРКОВСКИЙ ТЕРАПИАНО ТРАУБЕРГ ТКАЧЕНКО ТИССО ТАВЕНЕР ТОЛКИН ТОЛСТОЙ ТУРГЕНЕВ ТАРКОВСКИЙ УЖАНКОВ УМИНСКИЙ ФУДЕЛЬ ФЕТ ФЕДОСЕЕВ ФИЛЛИПС ФРА ФИРСОВ ФАСТ ФЕДОТОВ ХОТИНЕНКО ХОМЯКОВ ХАМАТОВА ХУДИЕВ ХЕРСОНСКИЙ ХОРУЖИЙ ЦВЕТАЕВА ЦФАСМАН ЧАЛИКОВА ЧУРИКОВА ЧЕЙН ЧЕХОВ ЧЕСТЕРТОН ЧЕРНЯК ЧАВЧАВАДЗЕ ЧУХОНЦЕВ ЧАПНИН ЧАРСКАЯ ШЕВЧУК ШУБЕРТ ШУМАН ШМЕМАН ШНИТКЕ ШМИТТ ШМЕЛЕВ ШНОЛЬ ШПОЛЯНСКИЙ ШТАЙН ЭЛГАР ЭПШТЕЙН ЮРСКИЙ ЮДИНА ЯМЩИКОВ